Чаадаев Иван Петрович

— переводчик с французского, масон; правнук Ивана Ивановича Ч. и родной дядя известного П. Я. Чаадаева; в 1742 г. записан в службу в л.-гв. Семеновский полк, в 1753 г. произведен в прапорщики и, продолжая службу в том же полку, в 1761 г. вышел в отставку с чином гвардии капитана.

В 1768 г. он был депутатом от дворянства Муромского уезда в Комиссии о сочинении проекта Нового Уложения и в заседании ее, 27 мая 1768 г., подал мнение, направленное против предложения Г. Коробьина об уменьшении помещичьей власти над крепостными крестьянами.

В 1775 г. он был избран "наместным мастером" масонской ложи, учрежденной по системе Рейхеля.

Из его переводов издан отдельно: "Жорж Дандин, или В смятение приведенный муж", комедия Мольера, М., 1775, 8°; 2-е изд., М., 1788, 8°. Дирин, История л.-гв. Семеновского полка, СПб., 1883, II, 177. — Сборник Имп. Русского Исторического Общества, т. XXXII, стр. 94—95 и 508—510. — Дело Архива Департамента Герольдии о дворянстве рода Чаадаевых, Гербовое. — Сопиков, Опыт Российской Библиографии, № 5382, 5383. — Лонгинов, М. Н. Новиков и Московские мартинисты.

М., 1867, стр. 102. В. Владимиров. {Половцов}

Чаадаев Петр Васильевич

— лейб-гвардии Семеновского полка премьер-майор и армии генерал-майор; внук окольничего Ивана Ивановича и дед известного писателя П. Я. Чаадаева, записан был в службу в л.-гв. Семеновский полк в 1726 году, а в 1736 г. получил чин прапорщика в том же полку. В чине капитана того же полка он был послан Москву с манифестом о вступлении на престол Императрицы Елисаветы Петровны, а 18 августа 1743 г., в чине майора Семеновского полка, был назначен членом "генерального" суда по Лопухинскому делу. 5 октября 1743 г. он был послан для производства ревизии о числе душ в Архангелогородскую губернию.

Вскоре после этого Чаадаев сошел с ума и содержался в заведении для душевнобольных доктора Бургаве.

Императрица Екатерина II в своих "Записках" говорит: сумасшествие его заключалось в том, что он считал себя персидским шахом Надиром или Тамас-Кули-ханом; когда врачи потеряли надежду на его излечение, то он был передан в руки духовенства, представители которого убедили Императрицу Елисавету в необходимости изгнать из него злого духа ("de le faire exorciser"). Елисавета Петровна сама присутствовала при этом обряде, не повлиявшем на состояние здоровья Чаадаева.

Императрица Екатерина говорит, что были люди, сомневавшиеся в действительности сумасшествия Чаадаева, ибо, помимо его мономании, во всем остальном он выказывал вполне здравый рассудок, так что его друзья приезжали к нему советоваться по своим делам; причиной же, по которой Чаадаев мог разыгрывать роль сумасшедшего, выставлялось то, что он был заподозрен во взяточничестве во время производства вышеупомянутой ревизии "о числе душ". Умер Чаадаев в 1755 году. Дирин, История л.-гв. Семеновского полка, т. II. — Memoires de l''Imperatrice Catherine II, Londres, 1859, p. 194. — Баранов, Опись Высочайшим указам и повелениям, хранящимся в СПб. Архиве Прав. Сената, т. III, №№ 9083, 91117. — Сенатский Архив, т. V, стр. 217. В. Руммель. {Половцов}

Чаадаев Яков Петрович

— брат Ивана Петровича Ч. (см.), зачислен был в л.-гв. Семеновский полк в 1756 г.; в 1768 г. произведен в прапорщики, а в 1775 г. из поручиков того же полка вышел в отставку с чином армии подполковника.

Умер Чаадаев около 1807 г. Им издана комедия: "Дон Педро Прокодуранте, или Наказанный бездельник, Калдерона де ла Барка; с гишпанского переведена в Нижнем Новгороде", М., 1794. 8°. Дирин, История л.-гв. Семеновского полка, часть ІІ., СПб., 1883. — Сопиков, Опыт Российской Библиографии, № 5364. — Геннади, Анонимные книги, стр. 7. — Губерти, Материалы для русской библиографии, т. II, №181. — Рогожин, Указатель к Опыту Российской Библиографии Сопикова. — Дело о роде Чаадаевых в Архиве Департамента Герольдии.

В. Владимиров. {Половцов} Чаадаев, Яков Петрович перев. с испанск. 1797 г. {Половцов}

Чаадаевы

— старинный дворянский род, восходящий к XVII в. и записанный в VI часть родословной книги Московской губернии.

Иван Иванович Ч. — известный дипломат; о праправнуке его, Петре Яковлевиче Ч., — см. соотв. статью.

Герб внесен в IX часть Гербовника. {Брокгауз}

Чабанов Юрий Андреевич

Президент АО "Русское Дело" (г. Москва); родился в 1952 г.; в 1976 г. окончил международное отделение факультета журналистики МГУ; работал в геологоразведочной партии, в Агентстве печати "Новости", Институте мировой экономики и международных отношений, Ассоциации совместных предприятий, международных объединений и организаций; член Российского союза промышленников и предпринимателей; женат, имеет сына; увлечения: рыбная ловля, семейные байдарочные походы.

Чабдаров Мурат Мухажирович

Предприниматель; родился 17 апреля 1965 г. в г. Нальчике; окончил Московский институт физкультуры; работал в отделе агитации и пропаганды ЦК ВЛКСМ; с 1989 г. занимается предпринимательской деятельностью, с 1993 г. работает в "Автомобильном Всероссийском Альянсе"; женат, имеет сына; увлекается альпинизмом.

Чабукиани Вахтанг Михайлович

Род. 1910, ум. 1992. Артист балета, балетмейстер.

Танцевал на сцене Ленинградского театра оперы и балета им. Кирова, Грузинского театра оперы и балета им. Палиашвили.

Трижды лауреат Государственной премии СССР (1941, 1948, 1951), лауреат Ленинской премии (1958). Народный артист СССР (1950).

Чабдаров Шамиль Мидхатович

Физик, специалист в области радиоэлектроники.

Доктор технических наук (1981), профессор, действительный член АН РТ (1992). Начальник научно-организационного отдела АН РТ. Заслуженный деятель науки и техники Республики Татарстан.

Лауреат Государственной премии Республики Татарстан в области науки и техники.

Ш. М. Чабдаров создал новое научное направление и научную школу, выполнил более ста работ в области помехоустойчивости радиотехнических систем.

Его научная школа характеризуется собственным математическим аппаратом с развитыми методами, доведенными до инженерного уровня.

Ученики и последователи Ш. М. Чабдарова используют в качестве статистических моделей сигналов и помех смеси вероятностных распределений.

Чавайн Сергей Григорьевич

(род. 1888) — марийский поэт и драматург.

Из крестьянской семьи. Окончил учительскую семинарию в Казани, был народным учителем.

Член редакции журнала "I Bui" — организатора молодой марийской лит-ры. Писать начал с 1908 (рассказ "Иыланда" и др.). Литературная деятельность Ч. развернулась однако после Октябрьской революции, когда впервые появилась возможность печататься на марийском яз. Творчество Ч. первых лет революции посвящено Октябрю, борьбе за новую жизнь марийской деревни (сб. стихов "Чадра пэлэды" — Лесные цветы). В пьесах "Иамбулат кувар" (Иамбулов мост), "Илышэ вуд" (Новая вещь), "Капынь лудо" (Дикая утка) Ч. воссоздает картины тяжелого прошлого марийского народа.

Произведения Ч. последних лет ("Автонолий", "Чедра лушке" и др.) удачно трактуют темы социалистического строительства Марийской области (коллективизация, лесоразработки, новые методы работы и т. д.). Чавайн, Сергей Григорьевич Род. 1888, ум. 1942. Марийский писатель.

Произведения: "Пасека" (1928), "Акпатыр" (1935), "Элнет" (роман, 1936—63) и др., стихи. Репрессирован.

Чаадаев Петр Яковлевич

Чаадаев Петр Яковлевич — род. 27 мая 1794 г., внук Петра Вас. Ч. и сын Якова Петровича, в раннем возрасте лишился отца и матери и остался на руках своей тетки, дочери известного историка князя М. М. Щербатова.

Вместе с другими детьми кн. Д. М. Щербатова Чаадаев получил блестящее домашнее образование и рано обратил на себя внимание своих учителей, в числе которых были Мерзляков, Буле, Баузе и др. Некоторое время Чаадаев слушал лекции в Московском университете, а в 1811 г. из Москвы переехал в Петербург и поступил юнкером в лейб-гвардии Семеновский полк, в рядах которого совершил поход в Париж, где перевелся в Ахтырский гусарский полк. В начале 1816 г. Чаадаев перешел в лейб-гусарский полк, квартировавший уже и в то время в Царском Селе. Здесь он познакомился с Пушкиным, считавшим его в числе лучших друзей своих. Происхождение, образование, блестящая внешность — все, казалось, сулило Чаадаеву выдающуюся служебную карьеру.

Тем тяжелее была для него необходимость выйти в отставку при обстоятельствах совершенно особого рода. В 1820 г. в Семеновском полку, в котором ранее служил и Чаадаев, разыгралась весьма прискорбная история: солдаты, несмотря на все увещания, отказались повиноваться командиру полка. Для подробного донесения государю об этом происшествии был послан курьером в Троппау Чаадаев, состоявший в то время адъютантом у командира гвардейского корпуса.

Подробности продолжительной аудиенций Чаадаева у императора Александра І остались неизвестными, но в обществе стали ходить крайне неблагоприятные для Чаадаева слухи: говорили, что он предал своих товарищей, что сделал он это из желания получить флигель-адъютантские вензеля и т. п. Многое в этом эпизоде остается и, вероятно, навсегда останется невыясненным.

Во всяком случае в начале 1821 г. Чаадаев неожиданно для всех подал в отставку и, несмотря на крайне стесненное материальное положение, уже не искал службы.

Кризис в судьбе Чаадаева не обошелся для него даром: он упал духом и стал особенно восприимчив к болезням.

Лучшим выходом из щекотливого положения, в которое был поставлен Чаадаев, было заграничное путешествие, и он до 1825 г. посетил Англию, Францию, Швейцарию, Италию и Германию.

В Карлсбаде он познакомился с Шеллингом, с которым был впоследствии в переписке.

Во время путешествия Чаадаев пополнил свои познания по богословию, философии и истории, вернувшись же в Москву, он задумал обширный труд по философии истории, из которого успел написать лишь небольшую часть в форме писем, на французском языке. Письма эти долго ходили по рукам в рукописном виде и создали их автору известность в широких кругах.

Одно из этих писем увидело наконец свет в "Телескопе", 1836 г., т. 34, под заглавием "Философические письма". Появление его составило целое событие, имевшее весьма осязательные последствия и для автора, и для издателя журнала, и для цензора, пропустившего статью: автор был официально объявлен сумасшедшим и отдан под надзор врача, издатель Надеждин сослан в Усть-Сысольск, а цензор Болдырев отрешен от должности.

В свое оправдание Чаадаев написал "Апологию сумасшедшего", но она, вместе с другими философскими письмами, увидела свет лишь в посмертных "Oeuvres choisies de Pierre Tchadaief, publiees pour la premiere fois par le p. Gagarine de la compagnie de Jesus, Paris", 1862. Врачебный надзор продолжался год с небольшим;

Чаадаева оставили в покое, и он до смерти своей в 1856 г. оставался одним из видных представителей московских кружков.

Чаадаев принадлежал к тому умственному течению, у сторонников которого непосредственное знакомство с западноевропейскими порядками и учреждениями и невыгодное сравнение их со строем родной страны оставили в душе тяжелый осадок и неудовлетворенность.

Всего резче сказалось это в Чаадаеве, чем и объясняется то общее несочувствие, которым было встречено появление в печати начала "Философических писем". Прошлое нашей родины представляется ему в самом мрачном свете, будущее — в самом безнадежном виде. "Мы существуем, — говорит он, — как бы вне времени, и всемирное образование человеческого рода не коснулось нас". "Мы совсем не имели возраста безмерной деятельности, поэтической игры нравственных сил народа.

Атмосферу Запада составляют идеи долга, закона, правды, порядка, мы же ничего не дали миру, ничего не взяли у него, ничем не содействовали совершенствованию человеческого разумения и исказили все, что сообщило нам это совершенствование.

Сфера, в которой живут европейцы, есть плод религии.

Если враждебные обстоятельства отстранили нас от общего движения, в котором общественная идея христианства развилась и приняла известные формы, то нам нужно оживить веру, поставить все воспитание на другие начала". Основным фактом, определившим исторический ход событий и строй Запада, Чаадаев считает католицизм и не скрывает своих симпатий к нему. Из сочинений Чаадаева появилось далеко еще не все; издание избранных его сочинений, сделанное о. Гагариным, к сожалению, малодоступно.

Биографический материал содержится в статьях: М. Н. Лонгинова, воспоминание о П. Я. Чаадаеве, "Русский Вестник", 1862, ноябрь, стр. 119—160; М. И. Жихарева, П. Я. Чаадаев, из воспоминаний современника, "Вестник Европы", 1871, июль, стр. 172—208, сентябрь, стр. 9—54; Д. Свербеева, Воспоминания о Чаадаеве, "Русский Архив", 1868, стр. 976—1001. Лучшая характеристика Чаадаева принадлежит А. Н. Пыпину, Характеристики литературных мнений, изд. 2, СПб., 1890, стр. 141—195. Я. Колубовский. {Половцов} Чаадаев, Петр Яковлевич — известный русский писатель.

Год рождения его точно не известен.

Лонгинов говорит, что Ч. родился 27 мая 1793 г., Жихарев считает годом его рождения 1796-й, Свербеев неопределенно относит его к "первым годам последнего десятилетия XVIII века". По матери Ч. приходился племянником князей Щербатовых и внуком известного русского историка.

На руках этой родни Ч. получил первоначальное, замечательное для того времени образование, которое закончил слушанием лекций в Московском университете.

Зачислившись юнкером в Семеновский полк, он участвовал в войне 1812 г. и последующих военных действиях.

Служа затем в лейб-гусарском полку, Ч. близко сошелся с учившимся тогда в Царскосельском лицее молодым Пушкиным.

По словам Лонгинова, "Ч. способствовал развитию Пушкина, более чем всевозможные профессора своими лекциями". О характере бесед между друзьями можно судить по стихотворениям Пушкина "Петру Яковлевичу Ч.". "К портрету Ч." и другим.

Чаадаеву выпало на долю спасти Пушкина от грозившей ему ссылки в Сибирь или заключения в Соловецкий монастырь.

Узнав об опасности, Ч., бывший тогда адъютантом командира гвардейского корпуса кн. Васильчикова, добился не в урочный час свидания с Карамзиным и убедил его вступиться за Пушкина.

Пушкин платил Ч. теплой дружбой.

В числе "самых необходимых предметов для жизни" он требует присылки ему в Михайловское портрета Ч. Ему посылает он первый экземпляр "Бориса Годунова" и горячо интересуется его мнением об этом произведении; ему же шлет из Михайловского целое послание, в котором выражает свое страстное пожелание поскорее в обществе Ч. "почитать, посудить, побранить, вольнолюбивые надежды оживить". В предисловия к "Oeuvres choisies de Pierre Tchadaieff publiees pour la premiere fois par P. Gagarin" говорится следующее: "В молодости Ч. был прикосновенен к либеральному движению, завершившемуся катастрофой 14 декабря 1825 г. Он разделял либеральные идеи людей, которые принимали участие в этом движении, соглашался с ними по вопросу о реальности того сильного зла, от которого страдала и страдает Россия, но расходился с ними по вопросу о причинах его и в особенности по вопросу о средствах к его устранению". Если это верно, то Ч. мог вполне искренно примыкать к Союзу благоденствия и столь же искренно не соглашаться с направлением, возобладавшим впоследствии в Северном и особенно в Южном обществе.

В 1820 г. в СПб. произошли известные волнения в семеновском полку. Император Александр находился тогда в Троппау, куда Васильчиков и послал Ч. с известием о происшедших беспорядках.

Свербеев, Герцен и другие рассказывают в своих воспоминаниях и записках, что австрийский посол граф Лебцельтерн успел с своей стороны отправить курьера в Троппау, который, будто бы прибыл туда раньте Ч. и рассказал о происшедшем в Петербурге Меттерниху, и последний сообщил о них первым ничего не подозревавшему императору.

Когда прибыл Ч., Александр резко выразил ему порицание за медленность езды, но потом, как бы спохватившись, предложил ему звание флигель-адъютанта.

Оскорбленный Ч. просил одной милости — отставки, и получил ее даже без обычного награждения следующим чином. Таков ходячий рассказ о причинах отставки Ч. Лонгинов решительно его опровергает, утверждая, что никакого курьера в Троппау Лебцельтерн не посылал, что еще до посылки Ч., при первых же признаках неповиновения солдат, к Александру был отправлен другой курьер, и что, таким образом, император ко времени прибытия Ч. в Троппау знал уже о петербургских событиях, получив сведения о них от русского курьера, а не от Меттерниха.

Как бы то ни было, но в этот момент Ч. пострадал вдвойне: разбилась его блестящая карьера и вместе с тем он сильно упал в мнении товарищей-офицеров, среди которых был весь цвет тогдашней интеллигенции.

Говорили, что он ни в каком случае не должен был брать на себя такого щекотливого поручения; зная о жалуемых курьерам в таких случаях флигель-адъютантских аксельбантах, он должен был чувствовать себя особенно неловко перед своими бывшими сослуживцами по семеновскому полку, на которых обрушились весьма тяжелые кары. Весьма возможно, что вследствие этого от него отдалились члены тайного общества, куда он был принят Якушкиным, и что именно потому Ч. не любил говорить впоследствии о своих отношениях к декабристам, поездке в Троппау и разговоре с Александром.

После отставки он прожил за границей целых шесть лет. Все события 1825 — 1826 гг. прошли, таким образом, в его отсутствие.

Эти события снесли с исторической арены почти весь цвет того поколения, к которому принадлежал Ч. Возвратясь на родину, он застал уже иное время и иных людей. С этого же времени фигура Ч. выделяется на фоне русской жизни уже не в качестве общественного деятеля или одного из будущих реформаторов России, не в том образе, о котором говорил Пушкин, что "он был бы в Риме Брут, в Афинах — Периклес", а в образе мыслителя, философа, блестящего публициста.

В Европе Ч. вращался среди замечательных умов. В числе его личных знакомых были Шеллинг, Ламеннэ и др. Воззрения этих людей не могли не иметь влияния на Ч., имевшего от природы сильный ум и определенную философскую складку мысли. Обширное чтение также много способствовало выработке Ч. прочного миросозерцания. "В моих понятиях, — говорит Жихарев, — Ч. был самый крепкий, самый глубокий и самый разнообразный мыслитель, когда-либо произведенный русской землей". С конца двадцатых годов Ч. был очень близок со старшим Киреевским.

Когда издававшийся последним журнал "Европеец" был запрещен и сам Киреевский отдан под надзор полиции, Ч. написал (в 1831 г.) "Memoire au compte Benkendorf, redige par Tchadaeeff pour Jean Kireifsky". В этом документе Ч. излагает свои взгляды на историю России, весьма близкие к тем, которые появились пять лет спустя в его знаменитом "Философическом письме", но, в отличие от него, указывает и на положительные средства, при помощи которых можно направить Россию к лучшему будущему.

Для этого необходимо "прежде всего серьезное классическое образование", затем "освобождение наших рабов", являющееся "необходимым условием всякого дальнейшего прогресса", и, наконец, "пробуждение религиозного чувства, дабы религия вышла из некоторого рода летаргии, в котором она ныне находится". Была ли доставлена эта записка no назначению или нет — неизвестно.

Она была написана в 1831 г. и содержала уже в себе много "чаадаевских" мыслей.

Те философские письма Ч. "к г-же ***" (по одним сведениям — Пановой, урожденной Улыбышевой, по другим — жене декабриста М. Ф. Орлова, урожденной Раевской), из которых появилось в печати (в 1836 г.) только первое, были написаны за семь лет перед тем. О них упоминает Пушкин еще 6 июля 1831 г. Круг знавших о существовании этих писем лиц был, однако, очень невелик; до появления первого из них в печати о них ничего не знал даже такой сведущий в литературных и общественных делах своего времени человек, как Герцен.

Впечатление от напечатания Надеждиным в "Телескопе" "Философического письма" Ч. было чрезвычайно сильное. "Как только появилось письмо, — говорит Лонгинов, — поднялась грозная буря". "После "Горя от ума" не было ни одного литературного произведения, которое сделало бы такое сильное впечатление", — рассказывает по этому же поводу Герцен.

По словам Свербеева, "журнальная статья Ч. произвела страшное негодование публики и потому не могла не обратить на него преследования правительства.

На автора восстало все и вся с небывалым до того ожесточением в нашем довольно апатичном обществе". Ожесточение в самом деле было беспримерное. "Никогда, — говорит Жихарев, — с тех пор как в России стали читать и писать, с тех пор как в ней завелась книжная деятельность, никакое литературное и ученое событие, не исключая даже смерти Пушкина, не производило такого огромного влияния и такого обширного действия, не разносилось с такою скоростью и с таким шумом. Около месяца среди целой Москвы почти не было дома, в котором не говорили бы про чаадаевское письмо и про чаадаевскую историю.

Даже люди, никогда не занимавшиеся никаким литературным делом, круглые неучи, барыни, по степени своего интеллектуального развития мало чем разнившиеся от своих кухарок и прихвостниц, подьячие и чиновники, потонувшие в казнокрадстве и взяточничестве, тупоумные, невежественные, полупомешанные святоши и изуверы или ханжи, поседевшие и одичавшие в пьянстве, распутстве и суеверии, молодые отчизнолюбцы и старые патриоты, — все соединилось в одном общем вопле проклятия и презрения к человеку, дерзнувшему оскорбить Россию.

Не было такого осла, который бы не считал за священный долг и приятную обязанность лягнуть копытом в спину льва историко-философской критики... На чаадаевскую статью обратили внимание не одни только русские: в силу того, что статья была написана (первоначально) по-французски, и вследствие большой известности, которою Ч. пользовался в московском иностранном населении, — этим случаем занялись и иностранцы, живущие у нас и обыкновенно никогда никакого внимания не обращающие ни на какое ученое или литературное дело в России и только по слуху едва знающие, что существует русская письменность.

Не говоря про нескольких высокопоставленных иностранцев, из-за чаадаевского письма выходили из себя в различных горячих спорах невежественные преподаватели французской грамматики и немецких правильных и неправильных глаголов, личный состав московской французской труппы, иностранное торговое и мастеровое сословие, разные практикующие и не практикующие врачи, музыканты с уроками и без уроков, даже немецкие аптекари... В это время я слышал, будто студенты Московского университета приходили к своему начальству с изъявлением желания оружием выступить за освобожденную Россию и переломить в честь ее копье и что граф, тогдашний попечитель, их успокаивал"... Известный Вигель послал тогда же петербургскому митрополиту Серафиму донос; Серафим довел об этом до сведения Бенкендорфа — и катастрофа разразилась.

Надеждин был сослан в Усть-Сысольск, а Ч. объявлен сумасшедшим.

Жихарев приводит подлинный текст бумаги, в которой Ч. объявлялся сошедшим с ума: "Появившаяся тогда-то такая-то статья, — гласила эта бумага, — выраженными в ней мыслями возбудила во всех без исключения русских чувства гнева, отвращения и ужаса, в скором, впрочем, времени сменившиеся на чувство сострадания, когда узнали, что достойный сожаления соотечественник, автор статьи, страдает расстройством и помешательством рассудка.

Принимая в соображение болезненное состояние несчастного, правительство в своей заботливости и отеческой попечительности предписывает ему не выходить из дому и снабдить его даровым медицинским пособием, на который конец местное начальство имеет назначить особого из подведомственных ему врача". Это распоряжение приводилось в исполнение в течение нескольких месяцев.

По свидетельству Герцена, доктора и полицеймейстер приезжали к Ч. еженедельно, причем они никогда и не заикались, зачем приезжали.

Этому показанию противоречит одно из писем Ч. к брату, в котором находятся такие строки: "Что касается до моего положения, то оно теперь состоит в том, что я должен довольствоваться одною прогулкою и видеть у себя ежедневно господ медиков ex-officio, меня посещающих.

Один из них, пьяный частный штаб-лекарь, долго ругался надо мною самым наглым образом, но теперь прекратил свои посещения, вероятно по предписанию начальства". Изложению как первого "Философического письма", так и последующих, до сих пор на русском языке не появлявшихся, мы считаем необходимым предпослать два замечания: 1) у нескольких русских писателей приводится из первого письма Ч. такая фраза: "Прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее нет. Россия — это пробел разумения, грозный урок, данный народам, до чего отчуждение и рабство могут довести". Подобной фразы в письме Ч. нет. 2) А. М. Скабичевский утверждает, что перевод письма Ч. на русский язык сделан Белинским.

Это неверно: перевод сделан не Белинским, а Кетчером. — Знаменитое письмо Чаадаева проникнуто глубоко скептическим по отношению к России настроением. "Для души, — пишет он, — есть диетическое содержание, точно так же, как и для тела; уменье подчинять ее этому содержанию необходимо.

Знаю, что повторяю старую поговорку, но в нашем отечестве она имеет все достоинства новости.

Это одна из самых жалких особенностей нашего общественного образования, что истины, давно известные в других странах и даже у народов, во многих отношениях менее нас образованных, у нас только что открываются.

И это оттого, что мы никогда не шли вместе с другими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человечества, ни к Западу, ни к Востоку, не имеем преданий ни того, ни другого.

Мы существуем как бы вне времени, и всемирное образование человеческого рода не коснулось нас. Эта дивная связь человеческих идей в течение веков, эта история человеческого разумения, доведшая его в других странах мира до настоящего положения, не имели для нас никакого влияния.

То, что у других народов давно вошло в жизнь, для нас до сих пор только умствование, теории.... Посмотрите вокруг себя. Все как будто на ходу. Мы все как будто странники.

Нет ни у кого сферы определенного существования, нет ни на что добрых обычаев, не только правил, нет даже семейного средоточия; нет ничего, что бы привязывало, что бы пробуждало наши сочувствия, расположения; нет ничего постоянного, непременного: все проходит, протекает, не оставляя следов ни во внешности, ни в вас самих. Дома мы как будто на постое, в семействах как чужие, в городах как будто кочуем и даже больше чем племена, блуждающие по нашим степям, потому что эти племена привязаннее к своим пустыням, чем мы к нашим городам"... Указав, что у всех народов "бывает период сильной, страстной, бессознательной деятельности", что такие эпохи составляют "время юности народов", Ч. находит, что "мы не имеем ничего подобного". что "в самом начале у нас было дикое варварство, потом грубое суеверие, затем жестокое, унизительное владычество, следы которого в нашем образе жизни не изгладились совсем и доныне.

Вот горестная история нашей юности... Нет в памяти чарующих воспоминаний, нет сильных наставительных примеров в народных преданиях.

Пробегите взором все века нами прожитые, все пространство земли, нами занимаемое, вы не найдете ни одного воспоминания, которое бы вас остановило, ни одного памятника, который высказал бы вам протекшее живо, сильно, картинно... Мы явились в мир как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с людьми, которые нам предшествовали, не усвоили себе ни одного из поучительных уроков минувшего.

Каждый из нас должен сам связывать разорванную нить семейности, которой мы соединялись с целым человечеством.

Нам должно молотом вбивать в голову то, что у других сделалось привычкой, инстинктом... Мы растем, но не зреем, идем вперед, но по какому-то косвенному направлению, не ведущему к цели... Мы принадлежим к нациям, которые, кажется, не составляют еще необходимой части человечества, а существуют для того, чтобы со временем преподать какой-либо великий урок миру... Все народы Европы выработали определенные идеи. Это — идеи долга, закона, правды, порядка.

И они составляют не только историю Европы, но ее атмосферу.

Это более чем история, более чем психология: это физиология европейца.

Чем вы замените все это?... Силлогизм Запада нам неизвестен.

В наших лучших головах есть что-то большее, чем неосновательность.

Лучшие идеи, от недостатка связи и последовательности, как бесплодные призраки цепенеют в нашем мозгу... Даже в нашем взгляде я нахожу что-то чрезвычайно неопределенное, холодное, несколько сходное с физиономией народов, стоящих на низших ступенях общественной лестницы... По нашему местному положению между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны бы соединять в себе два великие начала разумения: воображение и рассудок, должны бы совмещать в нашем гражданственном образовании историю всего мира. Но не таково предназначение, павшее на нашу долю. Отшельники в мире, мы ничего ему не дали, ничего не взяли у него, не приобщили ни одной идеи к массе идей человечества, ничем не содействовали совершенствованию человеческого разумения и исказили все, что сообщило нам это совершенствование... Ни одной полезной мысли не возросло на бесплодной нашей почве, ни одной великой истины не возникло среди нас. Мы ничего не выдумали сами и из всего, что выдумано другими, заимствовали только обманчивую наружность и бесполезную роскошь... Повторяю еще: мы жили, мы живем, как великий урок для отдаленных потомств, которые воспользуются им непременно, но в настоящем времени, что бы ни говорили, мы составляем пробел в порядке разумения". Произнеся такой приговор над нашим прошлым, настоящим и отчасти будущим, Ч. осторожно приступает к своей главной мысли и вместе с тем к объяснению указанного им явления.

Корень зла, по его мнению, в том, что мы восприняли "новое образование" не из того источника, из которого воспринял его Запад. "Ведомые злою судьбою, мы заимствовали первые семена нравственного и умственного просвещения у растленной, презираемой всеми народами, Византии", заимствовали, притом, тогда, когда "мелкая суетность только что оторвала Византию от всемирного братства", и потому "приняли от нее идею, искаженную человеческою страстью". Отсюда и произошло все последующее. "Несмотря на название христиан, мы не тронулись с места, тогда как западное христианство величественно шло по пути, начертанному его божественным основателем". Ч. сам ставит вопрос: "Разве мы не христиане, разве образование возможно только по образцу европейскому?", — и отвечает так: "Без сомнения мы христиане, но разве абиссинцы не христиане же? Разве японцы не образованы?.. Но неужели вы думаете, что эти жалкие отклонения от божественных и человеческих истин низведут небо на землю?". В Европе все проникнуто таинственной силой, которая царила самодержавно целый ряд столетий". Эта мысль наполняет весь конец "Философического письма". "Взгляните на картину полного развития нового общества и вы увидите, что христианство преобразует все человеческие выгоды в свои собственные, потребность вещественную везде заменяет потребностью нравственною, возбуждает в мире мыслительном эти великие прения, которых вы не встретите в истории других эпох, других обществ... Вы увидите, что все создано им и только им: и жизнь земная, и жизнь общественная, и семейство, и отечество, и наука, и поэзия, и ум, и воображение, и воспоминание, и надежды, и восторги, и горести". Но все это относится к христианству западному; другие ветви христианства бесплодны.

Ч. не делает отсюда никаких практических умозаключений.

Нам кажется, что письмо его вызвало бурю не своими, хотя несомненными, но вовсе неярко выраженными католическими тенденциями, — их развивал он гораздо глубже в последующих письмах, — а лишь суровою критикою прошлого и настоящего России.

Когда М. Ф. Орлов попробовал вставить слово Бенкендорфу в защиту Ч., то последний ответил ему: "Le passe de la Russie a ete admirable, son present est plus que magnifique, quant a son avenir il est au dela de tout ce que l''imagination la plus hardie se peut figurer; voila le point de vue sous lequel l''histoire russe doit etre concue et ecrite". Такова была официальная точка зрения; всякая другая считалась недозволительною, а чаадаевская — обличала "расстройство и помешательство рассудка"... Другие письма Ч. увидели свет через много лет, и то лишь на французском языке, в Париже, в издании известного иезуита кн. И. С. Гагарина.

Всех писем три, но есть основание думать, что в промежуток между первым (напечатанным в "Телескопе") и так называемым вторым существовали еще письма, по-видимому, безвозвратно пропавшие.

Во "втором" письме (мы будем приводить далее цитаты в нашем переводе) Ч. выражает мысль, что прогресс человечества направляется рукою Провидения и движется при посредстве избранных народов и избранных людей; источник вечного света никогда не угасал среди человеческих обществ; человек шествовал до определенному ему пути только при свете истин, открываемых ему высшим разумом. "Вместо того, чтобы угодливо принимать бессмысленную систему механического совершенствования нашей натуры, так явно опровергаемого опытом всех веков, нельзя не видеть, что человек, предоставленный самому себе, шел всегда, наоборот, по пути бесконечного вырождения.

Если и были от времени до времени эпохи прогресса у всех народов, минуты просветления в жизни человечества, возвышенные порывы разума, то ничто не доказывает непрерывности и постоянства такого движения.

Истинное движение вперед и постоянная наличность прогресса замечается лишь в том обществе, которого мы состоим членами и которое не является продуктом рук человеческих.

Мы без сомнения восприняли то, что было выработано древними до нас, воспользовались им и замкнули таким образом кольцо великой цепи времен, но из этого вовсе не следует, что люди достигли бы состояния, в котором они теперь находятся, без того исторического явления, которое безусловно не имеет антецедентов, находится вне всякой зависимости от человеческих идей, вне всякой необходимой связи вещей и отделяет мир древний от мира нового". Само собою разумеется, что Ч. говорит здесь о возникновении христианства.

Без этого явления наше общество неизбежно погибло бы, как погибли все общества древности.

Христианство застало мир "развращенным, окровавленным, изолгавшимся". В древних цивилизациях не было никакого прочного, внутри их лежащего, начала. "Глубокая мудрость Египта, очаровательная прелесть Ионии, строгие добродетели Рима, ослепительный блеск Александрии — во что вы превратились? Блестящие цивилизации, взлелеянные всеми силами земли, связанные со всеми славами, со всеми героями, со всем владычеством над вселенной, с величайшими государями, которых когда-либо производила земля, с мировым суверенитетом — каким образом могли вы быть снесены с лица земли? К чему была работа веков, чудные деяния интеллекта, если новые народы, пришедшие неизвестно откуда, не приобщенные ни малейшим образом к этим цивилизациям, должны были все это разрушить, опрокинуть великолепное здание и запахать самое место, на котором оно стояло?" Но не варвары разрушили древний мир. Это был уже "разложившийся труп и варвары развеяли только его прах по ветру". Этого с новым миром случиться не может, ибо европейское общество составляет единую семью христианских народов.

Европейское общество "в течение целого ряда веков покоилось на основе федерации, которая была разорвана только реформацией; до этого печального события народы Европы смотрели на себя не иначе как на единый социальный организм, географически разделенный на разные государства, но составляющий в моральном смысле единое целое; между народами этими не было иного публичного права, кроме постановлений церкви; войны представлялись междоусобиями, единый интерес одушевлял всех, одна и та же тенденция приводила в движение весь европейский мир. История средних веков была в буквальном смысле слова историей одного народа — народа христианского.

Движение нравственного сознания составляло ее основание; события чисто политические стояли на втором плане; все это обнаруживалось с особенною ясностью в религиозных войнах, т. е. в событиях, которых так ужасалась философия прошлого века. Вольтер очень удачно замечает, что войны из-за мнений происходили только у христиан; но не следовало ограничиваться лишь констатированием факта, необходимо было возвыситься до уразумения причины такого единственного в своем роде явления.

Ясно, что царство мысли не могло иначе утвердиться в мире, как придавая самому принципу мысли полную реальность.

И если теперь положение вещей изменилось, то это явилось результатом схизмы, которая, разрушив единство мысли, разрушила тем самым и единство общества.

Но основание остается и теперь все то же, и Европа все еще христианская страна, что бы она ни делала, что бы ни говорила... Для того, чтобы настоящая цивилизация была разрушена, надо было бы, чтобы весь земной шар перевернулся вверх дном, чтобы повторился переворот подобный тому, который дал земле ее настоящую форму. Чтобы погасить дотла все источники нашего просвещения, понадобился бы, по крайней мере, второй всемирный потоп. Если бы, напр., было поглощено одно из полушарий, то и того, что осталось бы на другом, было бы достаточно для обновления человеческого духа. Мысль, долженствующая покорить вселенную, никогда не остановится, никогда не погибнет или, по крайней мере, не погибнет до тех пор, пока на это не будет веления Того, кто вложил эту мысль в человеческую душу. Мир приходил к единению, но этому великому делу помешала реформация, возвратив его к состоянию разрозненности (desunite) язычества". В конце второго письма Ч. прямо высказывает ту мысль, которая лишь косвенно пробивалась в письме первом. "Что папство было учреждением человеческим, что входящие в него элементы созданы человеческими руками — я охотно это признаю, но сущность панства исходит из самого духа христианства... Кто не изумится необыкновенным судьбам папства? Лишенное своего человеческого блеска, оно стало от того только сильнее, а проявляемый по отношению к нему индифферентизм лишь еще более упрочивает и обеспечивает его существование... Оно централизует мысль христианских народов, влечет их друг к другу, напоминает им о верховном начале их верований и, будучи запечатлено печатью небесного характера, парит над миром материальных интересов". В третьем письме Ч. развивает те же мысли, иллюстрируя их своими воззрениями на Моисея, Аристотеля, Марка Аврелия, Эпикура, Гомера и т. д. Возвращаясь к России и к своему взгляду на русских, которые "не принадлежат, в сущности, ни к какой из систем нравственного мира, но своею общественною поверхностью примыкают к Западу", Ч. рекомендует "сделать все что можно, чтобы приготовить пути для грядущих поколений". "Так как мы не можем оставить им то, чего у нас самих не было: верований, воспитанного временем разума, ярко очерченной личности, развитых течением длинной, одушевленной, деятельной, богатой результатами, интеллектуальной жизни, мнений, то оставим же им, по крайней мере, несколько идей, которые, хотя мы их и не сами нашли, будучи передаваемы от поколения к поколению, будут иметь больше традиционного элемента и, поэтому, больше могущества, больше плодотворности, чем наши собственные мысли. Таким образом мы заслужим благодарность потомства и не напрасно пройдем по земле". Короткое четвертое письмо Ч. посвящено архитектуре.

Наконец, известна еще первая и несколько строк из второй главы "Апологии сумасшедшего" Ч. Тут автор делает кое-какие уступки, соглашается признать некоторые из своих прежних мнений преувеличениями, но зло и едко смеется над обрушившимся на него за первое философическое письмо из "любви к отечеству" обществом. "Существуют различные роды любви к отечеству: самоед, напр., любящий свои родные снега, ослабляющие его зрение, дымную юрту, в которой он проводит скорчившись половину жизни, прогорклый жир своих оленей, окружающий его тошнотворной атмосферой — самоед этот, без сомнения, любит родину иначе, чем любит ее английский гражданин, гордящийся учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова... Любовь к отечеству — вещь очень хорошая, но есть нечто повыше ее: любовь к истине". Дальше Ч. излагает свои мнения на историю России.

Коротко история эта выражается так: "Петр Великий нашел лишь лист бумаги и своею мощною рукою написал на нем: Европа и Запад". И великий человек сделал великое дело. "Но вот, явилась новая школа (славянофилы).

Запад более не признается, дело Петра Великого отрицается, считается желательным снова вернуться в пустыню.

Забыв все, что сделал для нас Запад, будучи неблагодарны к великому человеку, который нас цивилизовал, к Европе, которая нас образовала, отрекаются и от Европы, и от великого человека.

В своем горячем усердии новейший патриотизм объявляет нас любимейшими чадами Востока.

С какой стати, — говорит этот патриотизм, — будем мы искать света у западных народов? Разве мы не имеем у себя дома всех зародышей социального строя бесконечно лучшего, чем социальный строй Европы? Предоставленные самим себе, нашему светлому разуму, плодотворному началу, сокрытому в недрах нашей могучей натуры и в особенности нашей святой веры, мы скоро оставили бы позади все эти народы, коснеющие в заблуждениях и лжи. И чему нам завидовать на Западе? Его религиозным войнам, его папе, его рыцарству, его инквизиции? Хорошие все это вещи, — нечего сказать! И разве, в самом деле, Запад является родиной науки и глубокой мудрости? Всякий знает, что родина всего этого — Восток.

Возвратимся же к этому Востоку, с которым мы соприкасаемся повсеместно, откуда мы восприяли некогда наши верования, наши законы, наши добродетели, словом, все, что сделало нас могущественнейшим народом на земле. Старый Восток отходит в вечность, и разве не мы его законные наследники? Среди нас должны жить навсегда его чудесные традиции, осуществляться все его великие и таинственные истины, хранение которых ему было завещано от начала веков... Вы понимаете теперь происхождение недавно разразившейся надо мною бури и видите, что среди нас происходит настоящая революция, страстная реакция против просвещения, против западных идей, против того просвещения и тех идей, которые сделали нас тем, что мы есть, и плодом которых явилось даже само настоящее движение, сама реакция". Мысль, что в нашем прошлом не было ничего творческого, Ч. видимо хотел развить во второй главе "Апологии", но она содержит в себе лишь несколько строк. "Существует факт, верховно владычествующий над нашим историческим движением во все его века, проходящий через всю нашу историю, заключающий в себе в некотором смысле всю философию, проявляющийся во все эпохи нашей социальной жизни, определяющий ее характер, составляющий одновременно и существенный элемент нашего политического величия, и истинную причину нашего интеллектуального бессилия: этот факт — факт географический". Издатель сочинений Ч., кн. Гагарин, говорит в примечании следующее: "Здесь оканчивается рукопись и нет никаких признаков, чтобы она когда-либо была продолжена". После инцидента с "Философическим письмом" Ч. прожил почти безвыездно в Москве 20 лет. Хотя он во все эти годы ничем особенным себя не проявил, но — свидетельствует Герцен — если в обществе находился Ч., то "как бы ни была густа толпа, глаз находил его тотчас же". Ч. скончался в Москве 14 апреля 1856 г. Литература. "Телескоп" (т. 34, № 15, стр. 275 — 310) и "Пол. Звезда" (1861 г., кн. VI, стр. 141 — 162); Пыпин, "Характеристики литературных мнений от 20-х до 50-х годов" ("Вест. Европы", 1871, декабрь);

Милюков, "Главные течения русской исторической мысли"; Жихарев, "П. Я. Чаадаев" ("Вест. Европы", 1871, июль и сентябрь);

Лонгинов, "Воспоминания о П. Я. Чаадаеве" ("Русский Вестник", 1862, ноябрь);

Свербеев, "Воспоминания о П. Я. Чаадаеве" ("Русский Архив", 1868, № 6); Якушкин, "Записки"; Герцен, "Былое и думы"; Никитенко, "Записки и дневник" (т. I, стр. 374 — 375). Донос Вигеля и письмо митрополита Серафима к гр. Бенкендорфу — в "Русской Старине" (1870, № 2); "Неизданные рукописи П. Я. Чаадаева" — в "Вестнике Европы" (1871, ноябрь).

Два письма Ч. к Шеллингу — в "Рус. Вестнике" (1862, ноябрь);

Ср. еще Скабичевский, "Сорок лет русской критики"; Скабичевский, "Очерки по истории русской цензуры"; Кошелев, "Записки"; Смирнова, "Записки" (ч. 1, стр. 211); "Oeuvres choisies de Pierre Tchadaieff, publiees pour la premiere fois par le P. Gagarin"; Herzen, "Du developpement des idees revolutionnaires en Russie"; Custine, "La Russie en 1839"; Щебальский, "Глава из истории нашей литературы" ("Рус. Вестн.", 1884, ноябрь);

А. И. Кошелев, "Записки"; Кирпичников, "П. Я. Чаадаев по новым документам" ("Русск. Мысль", 1896, апрель);

Веселовский, "Этюды и характеристики" (1903). В. Богучарский. {Брокгауз} Чаадаев, Петр Яковлевич (27.5.1794—14.4.1856). — Бывший адъютант генерала И. В. Васильчикова; философ и публицист.

Род. в Москве.

Отец — подполковник Як. Петр. Чаадаев (ум. 1807), мать — княж. Нат. Мих. Щербатова, дочь историка M. M. Щербатова.

Воспитывался в доме своего дяди кн. Д. М. Щербатова, в 1808—1812 учился в Московском ун-те. В службу вступил вместе с братом Михаилом подпрапорщиком в л.-гв. Семеновский полк — 12.5.1812, участник Отечественной войны 1812 (Бородино — за отличие произведен в прапорщики, Тарутино, Малоярославец) и заграничных походов (Люцен, Бауцен, Кульм — награжден орденом Анны 3 ст. и Кульмским крестом, Париж), переведен в Ахтырский гусар. полк, а затем в л.-гв. Гусар. полк — начало 1816. Полк стоял в Царском Селе, где Чаадаев познакомился, а вскоре и сдружился с А. С. Пушкиным, который посвятил ему три послания.

Ад. И. В. Васильчикова, выехал из Петербурга с донесением Александру I в Троппау о восстании Семеновского полка — 22.10.1820. Вышел в отставку — февр. 1821, в 1823—1826 в заграничном путешествии по Англии, Франции, Италии, Швейцарии и Германии.

После возвращения в Россию за ним установлен тайный надзор.

Масон, член ложи "Соединенных друзей", "Друзей Севера" (блюститель и делегат в "Астрее"), в 1826 носил знак 8 степени "Тайных белых братьев ложи Иоанна". Член Английского клуба. Член Союза благоденствия.

Высоч. повелено оставить без внимания.

Автор знаменитых "Философических писем", одно из которых было напечатано в 1836 в "Телескопе" и вызвало гонения на автора, цензора А. В. Болдырева и издателя Н. И. Надеждина (сослан в Усть-Сысольск).

Чаадаев был официально объявлен сумасшедшим, хотя и оставлен на свободе под врачебным присмотром.

Жил и умер в Москве, похоронен в Донском мон. Брат — Михаил (1792—1866). ЦГАОР, ф. 48, оп. 1, д. 28, 243. Чаадаев, Петр Яковлевич писатель, бывший офицер Семеновского и Ахтыр. гус. полка; р. 27 мая 1793 г., † 14 апр. 1856 г. {Половцов} Чаадаев, Петр Яковлевич [род. между 1793 и 1796 (год точно не установлен), умер в 1856] — крупный русский философ-публицист.

Происходил из старинной дворянской семьи, внук историка князя Щербатова, в семье которого воспитывался.

В 1811 поступил на военную службу.

Участвовал в войнах против Наполеона.

В совершенстве владея иностранными языками, Ч. путем чтения приобрел глубокое образование и стал одним из образованнейших людей тогдашней России.

В Петербурге он общался со многими представителями либеральной русской интеллигенции.

Он близко сошелся с А. С. Пушкиным, на которого имел большое влияние.

Когда Пушкину за его стихи грозила ссылка в Соловецкий монастырь, Ч. отправился к Карамзину, с трудом добился с ним экстренного свидания и убедил его вступиться за Пушкина и добиться смягчения наказания.

Пушкин глубоко любил Ч., считал его своим лучшим другом и посвятил ему ряд своих стихотворений.

В одном из стихотворений Пушкин писал про Ч., что он в Риме был бы Брут, в Афинах — Перикл.

В другом стихотворении, обращаясь к Ч., Пушкин писал: "Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим души высокие порывы.

Товарищ, верь, взойдет она, заря пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна и на обломках самовластья напишут наши имена". Причины, вызвавшие в России движение декабристов, сказались и на Ч. В 1816—18 он был членом масонской ложи вместе с декабристами С. Г. Волконским, П. И. Пестелем и М. И. Муравьевым-Апостолом (см.). Позже он был членом "Союза благоденствия". Но Ч. имел глубокий и притом скептически настроенный ум. Он видел необходимость для России вступить на путь капиталистического развития, но не видел той реальной силы, на которую могло опереться буржуазное либеральное движение; он видел беспочвенность движения декабристов при тогдашнем соотношении общественных сил. К тому же по натуре Ч. был человеком мысли, а не действия.

Поэтому он не проявил себя активностью в рядах декабристов, а в 1821 уехал за границу и фактически отошел от движения, почему и не был привлечен к суду после разгрома движения.

За границей Ч. много читал и путешествовал.

Он познакомился там с Шлегелем, Шеллингом, Ламмене, которые его высоко ценили.

Возвратившись в Россию в 1826, т. е. после разгрома движения декабристов, Чаадаев попал в атмосферу глубокой реакции.

Его лучшие друзья были арестованы, сосланы, а некоторые казнены.

Этот разгром движения еще более усилил скептицизм и пессимизм Ч. Поселившись в Москве, он вел уединенную жизнь ("басманный философ" — в шутку прозвали его в Москве).

Около 1830 им был написан ряд статей, которые он однако не опубликовал.

В 1836 в журнале "Телескоп" была напечатана одна из них — "Философическое письмо". Статья эта произвела огромное впечатление. "Как только появилось письмо, — говорит Логинов, — поднялась грозная буря". "После “Горя от ума” не было ни одного литературного произведения, которое сделало бы такое сильное впечатление, — писал Герцен. — Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь". В своем "Философическом письме" Ч. ставит вопрос о всей прошлой истории России, о ее положении и ее будущем и приходит к глубоко пессимистическим выводам.

Он указывает на отсталость России, на ее оторванность от культурной жизни Запада. "Мы существуем как бы вне времени, и всемирное образование человеческого рода не коснулось нас... То, что у других народов давно вошло в жизнь, для нас только умствование, теория". "Все народы мира выработали определенные идеи. Это идеи долга, закона, права, порядка.

И они составляют не только историю Европы, но ее атмосферу". У нас ничего этого нет. "Отшельники в мире, мы ничего ему не дали, ничего не взяли у него, не приобщили ни одной идеи к массе идей человечества". "Ни одной полезной мысли не возрослo на бесплодной нашей почве". "Мы ничего не выдумали сами и из всего, что выдумано другими, заимствовали только обманчивую наружность и бесполезную роскошь". Не видя в экономической обстановке современной ему России никакой социальной базы для своих либерально-буржуазных стремлений, Ч. впадает в мистику и находит основной движущий фактор исторического процесса в религии.

Роль католицизма, по мнению Чаадаева, была громадна. "Все создано им и только им: и жизнь земная, и жизнь общественная, и семейство, и отечество, и наука, и поэзия, и ум, и воображение, и воспитание, и надежды, и восторги, и горести". Другие ветви христианства не дают ничего.

Причину отсталости и изолированности России Ч. видит в том, что она взяла христианство не из Западной Европы в виде католицизма, а из Византии в виде православия.

Чаадаев отрицает всю старую историю России, всякое стремление к созданию русской самобытной культуры и потому является одним из крупнейших предшественников западничества.

Статья Ч. вызвала глубокое негодование правительства Николая I и тех, кто его поддерживал. — "Телескоп" был закрыт.

Его редактор Надеждин сослан в Усть-Сысольск, а цензор уволен в отставку.

Печати было запрещено говорить о Ч. и о его статье, а сам Ч. был объявлен сумасшедшим.

Ему было запрещено выходить из дому, и над ним был установлен полицейско-медицинский надзор: его ежедневно посещали доктор и полицеймейстер.

Через год надзор был снят. Остальные "Философические письма" — всего их было 8 — кроме двух не увидели света. Эти два письма были напечатаны за границей на французском языке князем Гагариным.

Остальные 5 писем также найдены (подготовлены к печати в изд. "Academia"). После 1836 Ч. жил в Москве.

В 1837 им была написана "Апология сумасшедшего", где он отчасти развивал некоторые положения "Философического письма", отчасти смягчал некоторые его острые мысли. Здесь он указывал на громадную историческую роль Петра Первого, который толкнул Россию на путь развития Западной Европы.

Здесь же он выдвинул мысль, что отсталую Россию ждет тем не менее великая будущность. "У меня есть глубокое убеждение, — писал Ч., — что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают человечество". Эта мысль впоследствии была подхвачена и развита Герценом и народниками.

Миросозерцание Ч., его пессимизм, его трагическая судьба — результат экономической слабости и политического бессилия русской буржуазии начала 19 века. Ч. не остался одиноким и в свое время. В том же 1836, когда было напечатано первое "Философическое письмо", другой выдающийся русский человек В. С. Печерин (см.) самостоятельно пришел к выводу о превосходстве европейской культуры и католицизма над культурой российской и над православием.

Он также уехал за границу и там принял католицизм.

Ч. не оставил после себя школы прямых учеников.

Но его критика русской культуры и его положения о превосходстве культуры Запада близки к идеям западничества.

Еще позже, в начале заката рус. либерализма, когда идеологи рус. буржуазии начали чувствовать близость гибели, грозящей буржуазному строю, и когда мысль их стала в силу этого обращаться в область иррационального, в область мистики, мистические идеи Ч., его идея о вселенской церкви были подхвачены B. C. Соловьевым, а в дальнейшем М. О. Гершензоном (см.). Лит.: Сочинения и письма П. Я. Чаадаева (под ред. М. О. Гершензона), т. I — II. М., 1913—14; Гершензон М. О., П. Я. Чаадаев (Жизнь и мышление), Петербург, 1908, [дана библиография]; Плеханов Г. В., Сочинения, Москва — Ленинград, [1924—28], том X (статья "Пессимизм как отражение экономической действительности"), том XXIII; Лемке М. К., Николаевские жандармы и литература 1826—55, 2 издание, Петербург, 1909. Н. Мещеряков.

Чаадаев, Петр Яковлевич [27.05(07.06).1794—14(26).04.1856] — философ, публицист.

Род. в Москве, в дворянской семье. Учился в Моск. ун-те (1808—1811). Там он познакомился с Грибоедовым и нек-рыми будущими декабристами.

Войну 1812—1814 провел в составе гусарского полка. Дошел с ним до Парижа.

После возвращения в Москву делает быструю карьеру.

По отзывам современников, Ч. был одним из самых блестящих светских молодых людей Петербурга.

В 1814 Ч. вступает в масонскую ложу, однако подробности его связей с масонами неясны до сих пор. Осенью 1820 Ч. был отправлен к Александру I в австрийский г. Тро-пау (там проходил конгресс Священного союза) с докладом о бунте Семеновского полка. Однако после этой встречи, казалось бы, сулившей молодому честолюбивому человеку многообещающие перспективы, Ч. неожиданно подает прошение об отставке.

Мотивы, побудившие Ч. к уходу с гос. службы, неясны и поныне.

Неясны и причины суровости императора, распорядившегося лишить Ч. полагавшегося при отставке очередного чина. Очевидно, в это время (1820—1821) Ч. испытывает какой-то глубокий внутр. кризис и перелом в своем мировоззрении.

Летом 1821 старинный друг Ч. Иван Якушкин принял его в тайное об-во, но об этой сфере жизни Ч. также ничего не известно.

В июле Ч. выезжает за границу и три года проводит в скитаниях по Англии, Франции, Швейцарии, Италии, Германии.

Знакомится с Шеллингом.

В июле 1826 в пограничном Брест-Литовске подвергается допросу в связи с делом декабристов, однако серьезных неприятностей избежал.

Несколько последующих лет Ч. живет затворником в Москве, почти не появляясь в свете и напряженно работая над "Философическими письмами". В 1830—1831 вновь появляется в об-ве, делится с друзьями своими профетическими прозрениями.

В 1836, после появления первого "Философического письма" в ж. "Телескоп" (№ 15), разразилась буря. Многие современники увидели в Ч. неистового ниспровергателя нац. святынь и безрассудного бунтаря.

Было начато следствие.

После завершения "следствия" был вынесен "высочайший" вердикт, что автор является умалишенным.

После снятия мед. надзора и домашнего ареста Ч. участвовал в идейной жизни Москвы, в полемике западников и славянофилов, много писал, но в силу сохранявшегося запрета до конца жизни ничего не напечатал.

Скончался Ч. в Москве.

Ч. был создателем первой оригинальной историософской теории, задавшей осн. темы будущих ожесточенных дискуссий о месте и судьбе России, о специфике рус. нац. сознания и рус. истории, о соотношении народа и гос. власти в преобразовании росс. действительности.

Идеи Ч. способствовали формированию двух гл. направлений во взглядах на прошлое и будущее России — славянофильства и западничества.

Большое влияние историософских идей Ч. испытал на себе В.С.Соловьев.

В общефилос. плане Ч. стоял на позициях теизма и провиденциализма; в трактовке явлений сознания придерживался т. зр. психофиз. параллелизма.

Из двух выделяемых им видов познания (опыт и непосредственное озарение) безусловный примат отдавал божественному откровению.

Соч.: Сочинения и письма в 2 т. М., 1913—1914; Письмо П.Я.Чаадаева к кн. П.А.Вяземскому // Старина и новизна. 1916. Т.20; Письмо к И.Гагарину // Временник Общества друзей русской книги. 1928. Т.2; (Философические письма и статьи).

Соч. М., 1989; Полное собр. соч. и избранные письма.

Т.1, 2. М., 1991.

Чавчавадве князь Гарсеван Ревазович

— действительный статский советник русской службы, мандатурт-ухуцесси (генерал-адъютант) грузинских царей Ираклия II и Георгия XII, полномочный министр этих царей при Петербургском Дворе в царствования Екатерины II, Павла І и Александра I, кахетинский помещик в 80-х годах ХVIII ст. и наследственный моурав (правитель, земский начальник [от груз. слова "урва" — забота, попечение]) мусульманских провинций, подвластных Грузии — Казах и Борчало.

В 1783 г., 24-го июля, он был уполномоченным царя Ираклия II вместе с генералом от левой руки князем Иваном Константиновичем Багратионом при заключении в Георгиевской крепости с уполномоченным императрицы Екатерины II кн. Г. А. Потемкиным-Таврическим и генерал-поручиком Павлом Серг. Потемкиным трактата об отдаче Грузии под покровительство России.

Подписание этого трактата вызвало большую радость в Грузии, изнемогавшей от нападений внешних врагов и внутренних неурядиц.

Царь Ираклий II наградил кн. Гарсевана Чавчавадзе пожалованием ему имений при следующей собственноручной грамоте: "Божией милостью дается сия грамота Вам, который, подобно предкам Вашим, оказываете нам великое усердие.

Мы, вспоминая рачительность к службе нашей покойного дяди Вашего, эшик-агабаша Сулхана, отца Твоего городского и казахского моурава, эшик-агабаша Реваза, и дяди Твоего, архимандрита Амбака, жалуем Вам, нами воспитанному и усердному к нам эшик-агабашу и казахскому моураву Гарсевану: поелику во время всемилостивейшего воззрения на нас великой Екатерины, оказавшей нам милости, каковыми доднесь ни один из грузинских царей награжден не был, почли Мы за нужное отправить со стороны Нашей ко Двору Е. И. В. посла, к чему отличные достоинства Ваши побудили Нас выбрать Вас и отправить к Высочайшему Двору со всенужными делами, в вознаграждение толиких услуг, Вами оказанных, пожаловали Мы Вам имения, коими владели Мы по смерти родственника Вашего, Иасонова сына — Уриатубаши, Зегали, в коих однофамильцы Ваши никакого участия не имеют". Одновременно с этим рескриптом Чавчавадзе был назначен, на основании п. 5 заключенного трактата, полномочным министром Грузии при Российском Дворе. Здесь он пробыл до 1787 г. и все время находился при князе Потемкине.

Понимая, каким громадным влиянием пользовался этот последний при дворе, он всегда старался приобрести его расположение и в своих донесениях Ираклию II уговаривал его сделать Потемкина вассалом грузинским, подарив ему местность от Дариала до Ананура, местность по течению Арагвы, Хев до Мтиулета.

Он исчислял все те выгоды, какие может извлечь Грузия в случае, если этот участок попадет в руки столь именитого русского человека: Дарьял сделается крепостью и будет защитой от Осетин, дорога станет безопасна, Ананур обратится в европейский город; наконец, по секрету передавал царю о желании будто бы князя Потемкина жениться на 18-летней дочери Ираклия — Настасье.

В 1787 г. произошел переворот при Грузинском дворе в отношениях к России;

Ираклий II тайно стал искать сближения с Турцией и вызвал обратно в Грузию кн. Чавчавадзе.

Вскоре, однако, пришлось убедиться, что на помощь Турции особенно рассчитывать было невозможно; в середине 1794 г. в Грузию вторгнулся астрабадский хан Ага-Магомет-хан и этим навел такой ужас на царя Ираклия II, что тот счел себя вынужденным снова обратиться за помощью к России с напоминанием о трактате 1783 г., как это он уже делал, хотя безуспешно, в 1792 г., и снова послал в Петербург кн. Гарсевана Чавчавадзе.

Ему было поручено во чтобы то ни стало добиться присылки русских войск в Грузию "Мириан (сын) и Гарсеван, — писал уже 15-го сентября 1795 г. Ираклий II в Петербург, — вот время принять Вам всевозможный труд за отечество Ваше, за церковь и христианский народ. Ничего уже у нас не осталось — всего лишились... Вы сами знаете, что если бы мы присягою к Высочайшему Двору привязаны не были, а с Агою-Магомет-ханом согласны были, то ничего с нами не сделалось бы. Для Бога приложите старание, чтобы ускорить исходатайствованием войск…" Чавчавадзе просил, хлопотал, но в Петербурге медлили ответом, затягивали дело, словом, начиналась та мучительная агония Грузии как самостоятельного царства, которая закончилась 20-го сентября 1801 г. окончательным присоединением Грузии к России как русской губернии.

Весь этот промежуток времени с небольшими перерывами (в 1796 г., с апреля, по начало 1797 г. "для сношения с российскими военачальниками" и с января по июнь месяц 1798 г.) Чавчавадзе пробыл в Петербурге на своем трудном посту полномочного министра Грузии.

Положение его было очень щекотливое; как он, так и цари Ираклий II и Георгий XII прекрасно видели и понимали, что Россия, взяв в свои руки Грузию, не пощадит в ней престола грузинских царей, но, с другой стороны, они же сознавали, что без помощи России вся Грузия несомненно погибнет под ударами персиян и других ее врагов.

И волей-неволей Чавчавадзе, искренно преданному интересам своих царей и родины, приходилось искусно лавировать, изощрять все силы своего ума, своих дипломатических способностей, чтобы, добившись путем всевозможных уступок, обещаний и льстивых слов присылки из России войск на помощь Грузии, займа в миллион рублей и т. д., в то же время выговорить, с помощью трактатов и договоров, незыблемость грузинского престола и сохранение на вечные времена царской династии.

Все старания не привели ни к чему. В сентябре 1801 г. был обнародован манифест о присоединении Грузии к России, о назначении генерал-лейтенанта Кнорринга главноуправляющим в ней, о порядке внутреннего в Грузии управления и о штате ее управления.

Чавчавадзе пытался было принять участие в обсуждении этого нового положения о Грузии, подав еще в апреле того же года пространную (в 20 пунктах) ноту в министерство иностранных дел, но его попытка не имела успеха — все совершилось без участия грузинских уполномоченных.

Чавчавадзе был в отчаянии, но не терял надежды. "Какие имел я от царя Грузии препоручения к Государю в рассуждении Грузии, — писал он из Петербурга, — ни одно из них не исполнилось; царство уничтожили, да и в подданство нас не приняли; никакой род так не унижен, как Грузия.

Посылаю копии с Манифеста и приказов — из них вы увидите справедливость моего письма.

Вы еще имеете время, чтобы общество написало сюда одно письмо, дабы я опять предстал здесь и опять бы о нашем состоянии просил: иметь царя и быть под покровительством.

Знайте, если будете просить царя — дадут; если ж в полномочии мне не доверяетесь, то отправьте кого-нибудь из Вас; ему и мне дайте полную волю, и мы оба будем стараться о совершении сего дела; Вы можете не принять повелений, отсюда к Вам привезенных". В Грузии в это время, после смерти Георгия XII, в правящих грузинских сферах господствовало полнейшее смятение, все растерялись, не зная, что предпринять, и письмо Чавчавадзе осталось без ответа.

Чавчавадзе, миссия которого как грузинского полномочного министра сама собою закончилась, был произведен в действительные статские советники и в октябре 1802 г. вернулся в Грузию.

Здесь его, как человека, пользовавшегося большим влиянием среди народа, встретили со всех сторон жалобами на действия русских чиновников, на неопределенность оснований, на которых состоялось присоединение Грузии и присяга 12 сентября 1801 г., на толки о предстоящем уничтожении дворянства (выселении его в Россию) и моуравства, на неопределенность власти земских начальников и помощников — над крестьянами и т. д. Чавчавадзе принялся хлопотать о дозволении послать к Государю депутацию с петицией о разборе всех этих жалоб, предостерегал вновь учрежденное в крае русское правительство от возможности восстания, но всеми своими действиями добился лишь того, что д. с. с. Коваленский, его личный враг еще со времени бытности Коваленского министром-резидентом при Дворе Георгия XII, обвинил его в мятежных намерениях, а генерал-лейтенант Кнорринг сместил его с Казахского моуравства и арестовал его. Чавчавадзе жаловался Государю на несправедливость обвинения, и 8 сентября 1802 г. Высочайше повелено было сменившему Кнорринга генерал-лейтенанту кн. Цицианову разобрать эту жалобу.

Цицианов, хорошо знакомый лично с кн. Гарсеваном, донес 10-го февраля 1803 г. Государю, что он, рассмотрев дело, не видит оснований к заподозреванию искренности верноподданнических чувств кн. Чавчавадзе, что подписка петиции, собираемая Чавчавадзе, касалась только притеснений, чинимых Коваленским народу, и что арест Чавчавадзе он объясняет только личной враждой Коваленского к нему. На это донесение Государь в Высочайшем рескрипте Цицианову от 31-го марта 1803 г. написал: "Кн. Гарсевану Чавчавадзе изъявите сожаление Мое о случившихся с ним неприятностях и уверьте его, что Я в верности его никогда сомнения не имел". 4-го июня 1803 г. на первых состоявшихся в Тифлисе выборах грузинского дворянства князь Гарсеван Чавчавадзе был выбран в губернские предводители и 14-го июля, по представлению князя Цицианова, утвержден в этом звании Государем.

Таким образом официально князь Чавчавадзе был признан невиновным во взводимых на него обвинениях в неверности России, но на самом деле, считаясь казахским моуравом и состоя на русской службе, он продолжал вести сношения с бежавшими из Грузии царевичами и среди князей грузинских, где только мог, высказывал свое недовольство установившимся порядком вещей. Так, еще 5-го декабря 1802 г. царевич Александр (сын Ираклия II) прислал ему письмо, в котором просил его, как бывшего посла его отца и брата при Русском Дворе, спросить Государя, за что он лишен наследственного своего отечества.

Это письмо Чавчавадзе передал генерал-майору Лазареву, тот кн. Цицианову, и ответ Цицианова от 27-го декабря того же года с предложением царевичу Александру вернуться, под условием подчинения вновь установившемуся порядку управления, князь Чавчавадзе же переслал по назначению. 12-го мая 1804 г., собираясь заодно с персами выступить в поход против русских, царевич Александр письменно приглашал кн. Гарсевана присоединиться к нему для восстановления общими силами царского дома в Грузии, а находившийся в свите царевича свояк Чавчавадзе, кн. Иосиф Андроников, писал ему 15-го мая 1804 г.: "Вы мне подавали наставление о верности к господину, и я по Вашему приказанию нахожусь при царевиче Александре (интересно заметить, что еще 21-го февраля 1803 г. кн. Цицианов официально предписал казахскому моураву кн. Чавчавадзе ехать в Сигнах отговорить Кизицкого моурава кн. Иосифа Андроникова от намерения его бежать к царевичу Александру).

Теперь мы идем в Грузию с большими войсками, я наверное знаю, что, если Вы захотите, все князья послушаются Вашего слова. Теперь то время оказывать службу". Князь Чавчавадзе не примкнул открыто в восстанию в 1804 г., но бегство сына его, 16-летнегоАлександра, в отряд царевича Парнаоза сильно скомпрометировало его, а кроме этого, к концу 1804 г. против него накопилось столько улик в том, что он вел двойную игру, что даже бывший сначала ревностным защитником его кн. Цицианов в конце концов должен был отступиться от него. "Усердие Ваше к Российскому Двору, — писал он ему со злой иронией 28-го июня 1804 г., — познается на всяком шагу, а паче при нынешнем случае: Вы допустили татар Вашего начальства до измены и вооружения против россиян, Вы не отослали присланные от меня в Казах письма, когда они по всей Грузии представлены, Вы знаете, что я, стоя под Эриваном, имею нужду в хлебе, что 30000 персиян подле меня, хотя 5 раз побежденные, могут отрезывать транспорты, и при всем том отправили 800 вьючных быков, при 20 только вооруженных, — поступок, коего никто из верных и усердных рабов Его Имп. Вел. не в состоянии сделать". В конце 1804 г. на Чавчавадзе был подан официальный донос, обвинявший его в сношениях с мятежниками, и по поводу этого дела кн. Цицианов в донесении в Петербург высказал следующее мнение: "Хотя много есть на нем подозрений, но по строжайшим о нем исследованиям и изысканиям не мог быть изобличен.

Со всем тем присутствие его здесь до укоренения верности в обывателях почитать можно несовместным.

А как он просил об обмене его деревень и о позволении выехать на вечное житье в Россию, то и признаю оный случай наиблагоприятнейшим для удаления его отсель и по возможности в скором времени". Одновременно Цицианов посоветовал кн. Чавчавадзе подать соответствующее прошение. 23-го апреля 1805 г. Чавчавадзе был вызван в Россию "для личного объяснения с ним по деревням его, которые он желает обменять на соответствующие имения в России". 3 ноября 1805 г. кн. Чавчавадзе покинул навсегда Грузию, вслед за сыном своим Александром, сосланным на 3 года на жительство в Тамбов.

Уезжая, он послал письмо Цицианову, в котором говорит, что с радостью покидает край, питавший его до старости, по причинам, которые Цицианову и без объяснения довольно сведомы, жалеет о разлуке с женой, которая по слабости здоровья до весны должна была остаться в Грузии, и просит похлопотать о сокращении срока пребывания в Тамбове сына Александра.

Год смерти Чавчавадзе в точности определить нельзя, во всяком случае, судя по одному из писем сына его Александра, в 1818 г. его уже не было в живых. Акт Кавказской Археографической Комиссии, т. I, 105, 179, 181, 190, 195, 217, 219, 297, 335, 381, 882, 384, 404, 407, 411, 418, 428, 483, 760; т. II 4, 5, 10—12, 18, 24—25, 29, 34, 96, 140—141, 151—153, 162, 164, 175, 177, 178, 185, 186, 192, 302—305, 321, 337, 561—563, 588, 619, 810, 1028, 1029, 1049, 1053, 1054, 1059, 1060, 1063, 1066, 1136; т. VIII, 397. — Полное Собр. Законов, т. XXI, стр. 1044, № 15835. — Бутков, "Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 г.", т. II, 121, 130, 188, 189, 335, 345, 397, 899, 400, 449, 461, 463, 481, 482, 493, пр. I, 532, пр. I, 533, 534, id. пр. I, 536, 539, 541, 545; т. III, 283, 361, 368, 377, 380. Дубровин, "Георгий XII и присоединение Грузии к России", 16, 30, 32, 34, 41, 43, 44, 45, 48, 49, 66—68, 70—75, 90, 155, 160, 164, 173, 177, 228. — Журнал Мин. Народного Просвещения, 1883 г., № 1, стр. 117—139. — Цагарелли, "Новые архивные материалы для истории Грузии ХVІІI ст.", "Русская Старина", 1880 г., г. ХХVІІІ, №№ 5, 6, 7, стр. 11, 16, 33, 173, 177. — А. Берже, "Присоединение Грузии к России", "Тифлисский Вестник", 1873 г., №№ 72—74, 76, 78, 79. — "Тифлисский Листок", 1891 г., №№ 40 и 41, "Присоединение Грузии к России". Н. Н. Павлов-Сильванский. {Половцов}

Чавчавадзе Зураб Михайлович

Председатель правления Высшего монархического совета (ВМС); родился 22 января 1943 г. в Париже; в 1949 г. вместе с семьей был репатриирован в СССР; окончил факультет западноевропейской филологии Тбилисского государственного университета в 1969 г.; 1969—1971 — старший научный сотрудник Грузинского НИИ научной информации (г. Тбилиси); 1971—1989 — старший преподаватель кафедры новых методов обучения Грузинского государственного университета; 1990—1993 — председатель правления советско-британского издательства СП "Рюрик"; с 1995 г. — советник президента Российского национального коммерческого банка; в 1990 г. стал одним из организаторов Российского дворянского собрания (Союз потомков российского дворянства); в июле 1993 г. на III Всероссийском монархическом съезде был избран председателем правления ВМС.

Чавчавадзе князь Александр Григорьевич

— генерал-лейтенант (1784—1846). Участвовал в походах 1812—14 гг. Во время Персидской войны, после взятия русскими Эривани, он был назначена начальником вновь приобретенной области.

Во время турецкой войны 1828 — 29 гг., отражая и преследуя хищнические шайки курдов.

Ч., во главе небольшого отряда, проник в пределы Анатолии и с 25 авг. по 9 сент. 1828 г. успел покорить весь Баязетский пашалык и овладеть городами Баязет, Топрак-кале и Диадин.

В последнее время жизни он был членом совета главного управления Закавказского края. Пользовался большою популярностью в Грузии и сделал много для нее полезного.

Он был поэт; из всех грузинских песен значительнейшая и лучшая часть принадлежит его перу; им же, в прекрасных стихах, переведены на груз. язык некоторые произведения знаменитых иностранных писателей. {Брокгауз}

Чавчавадзе княжеский род

— княжеский грузинский род, утвержденный в княжеском достоинстве грамотою грузинского царя Константина 1726 г. и показанный в списке, который приложен при трактате царя Ираклия с Россией 1783 г. О более видных представителях рода князей Ч. — см. выше. {Брокгауз}

Чавчавадзе князь Александр Гарсеванович

— генерал-лейтенант; сын кн. Гарсевана Чавчавадзе, грузинского полномочного министра (см.), родился в 1787 г. в С.-Петербурге; восприемницею его была Императрица Екатерина II. В детстве еще по наследию ему пожаловано было Грузинским царем Ираклием II звание генерал-адъютанта (мандатурт-ухуцесси).

С 1795 по 1799 г. он воспитывался в одном из лучших частных пансионов С.-Петербурга, а затем был увезен в Тифлис, где продолжал свое образование под надзором отца, по отзывам современников — одного из умнейших людей того времени.

В 1804 году, когда вспыхнуло в Грузии восстание против русских, шестнадцатилетний князь Александр, 23-го августа Высочайшим рескриптом, в воздаяние заслуг отца, принятый камер-пажом, не избег общего увлечения идей восстановления грузинского царства; 14-го сентября он бежал из родительского дома и вместе с некоторыми другими грузинскими князьями присоединился к царевичу Парнаозу, сыну царя Ираклия II, поднявшему знамя восстания под Анануром.

Восстание, однако, было скоро подавлено, царевич Парнаоз разбит и взят в плен со всею свитою, в числе которой был и молодой кн. Чавчавадзе.

Над всеми участниками восстания 2-го февраля 1805 г. была учреждена главнокомандующим кн. Цициановым секретная следственная комиссия для открытия виновников возмущения, относительно же князя Александра Чавчавадзе, по ходатайству самого же Цицианова, последовал 14-го апреля 1805 г. следующий Высочайший Рескрипт на имя Цицианова: "Министр Внутренних Дел представил Мне, сообщенное ему от Вас, письмо действительного статского советника кн. Гарсевана Чавчавадзе, к Вам писанное, относительно сына его, к царевичу Парнаозу присоединившегося и с ним вместе пойманного.

Снисходя, с одной стороны, на просьбу отца, по прежним заслугам его отличенного, а с другой стороны, что преступление сына произошло более от молодости, нежели от умышленной неблагонамеренности, Я признал за благо ограничить наказание его трехлетним содержанием в Тамбове под присмотром, с тем чтобы по истечении сего срока, возобновя присягу на верность, явился он сюда на службу и, загладив добрым поведением и ревностью проступок свой, мог приобрести в оной новые выгоды.

Вследствие сего Я поручаю Вам, объявив д. с. с. кн. Чавчавадзе о таковом расположении Моем, выслать немедленно сына его под присмотром в Тамбов, приказав ему по прибытии туда явиться у гражданского губернатора, коему вместе с сим даны будут немедля предписания". 30-го ноября 1805 г. "камер-паж Двора Е. И. Величества князь Александр Чавчавадзе под строгим конвоем из офицера и двух казаков" (Рапорт ген.-лейт. Глазенапа 3-го декабря 1805 г.) был отправлен из Георгиевска в Тамбов, куда вскоре принужден был переехать на жительство из Грузии отец его, князь Гарсеван.

Пребывание князя Александра в Тамбове было непродолжительно: в том же году Высочайшим повелением он определен был в Пажеский корпус, из которого и выпущен в 1809 году подпоручиком в лейб-гвардии Гусарский полк. В 1811 году он снова вернулся на родину, но уже поручиком л.-гв. Гусарского полка и адъютантом главнокомандующего маркиза Паулуччи.

Паулуччи, очевидно, ценил ум и способности молодого офицера и не раз давал ему серьезные и ответственные поручения: так, например, 27-го октября 1811 г. он командировал его в Эривань к генерал-майору Лисаневичу собрать сведения о внезапно предпринятой последним экспедиции против персиян; в январе 1812 г. вел через него переговоры с Мустафой-ханом Ширванским, которого Паулуччи подозревал в тайных сношениях с Аббас-мирзою и которого он во что бы то ни стало хотел удержать на своей стороне.

В марте 1812 г. Чавчавадзе участвовал в походе, предпринятом Паулуччи для подавления принявшего грозные размеры восстания в Кахетии, и в стычке 1-го марта с отрядом мятежников против дер. Чумлаки, находившейся недалеко от родового имения князей Чавчавадзе, Велис-цихе, был ранен пулею в ногу. По выздоровлении он вместе с Паулуччи покинул Кавказ, чтобы принять участие в Отечественной войне. Он совершил все походы 1812, 1813, 1814 гг., послужившие для него прекрасной образовательной школой и давшие ему возможность в совершенстве изучить немецкий и французский языки, был, в качестве адъютанта Барклая-де-Толли, при взятии Парижа и в 1817 году, в чине полковника, переведен из лейб-гусарского в Нижегородский драгунский полк, стоявший в его родной Кахетии, недалеко от его имения Цинондал. "Прибытие кн. Александра Чавчавадзе в наш полк старшим штаб-офицером, — пишет историк Нижегородского полка, — составило эпоху в жизни полка, внесло в него новую жизнь дав ему возможность сблизиться с грузинским обществом". И действительно, умный, блестяще образованный князь Чавчавадзе, сразу и верно оценив положение обеих сторон и роль новых пришельцев в крае — русских, чуть ли не первый из всех грузинских поместных князей поставил свой дом в Цинондалах на европейскую ногу и, пользуясь большим влиянием и почетом в Грузии как представитель знатного рода, как один из доблестных воинов-грузин, а главное, как известный поэт, о чем мы подробно скажем ниже, сумел явиться объединяющим звеном между русскими грузинами. 21-го января 1821 г., после скоропостижной смерти командира нижегородского полка полковника Климовского, место его занял, по приказанию главнокомандующего А. П. Ермолова, князь Чавчавадзе и командовал полком до марта 1822 г. За это время ему пришлось принять участие в экспедиции в Джарскую область, где возникли большие волнения вследствие слуха о неизбежной войне России с Турцией из-за греческих дел. Главнокомандующий войсками в Кахетии кн. Эристов собрал отряд, в который вошел и дивизион Нижегородцев под личной командой Чавчавадзе.

Экспедиция была удачною, и Чавчавадзе со своим дивизионом отличился в деле 3-го марта 1822 г. близ сел. Катехи, где он, действуя в авангарде со спешенными драгунами, штурмом взял завал, защищавший селение.

По возвращении из экспедиции Чавчавадзе вместо награды должен был вынести незаслуженную обиду. Оказалось, что еще 21-го июля 1821 г. Ермолов, донося в Петербург о смерти Климовского, просил о назначении ему нового командира полка, т. к. он "не имеет в кавалерии коротко знакомых ему штаб-офицеров, которых мог бы рекомендовать в означенную должность, командующий же полком в настоящее время князь Чавчавадзе хотя и обладает отлично хорошими способностями и знанием службы, но молод летами, чтобы командовать кавалерийским полком". И вот, вследствие этого рапорта, из Петербурга назначили командиром полка полковника Шабельского, который был моложе Чавчавадзе не только летами, но и службой.

Оскорбленный Чавчавадзе, тотчас же по сдаче полка Шабельскому, перешел (10-го июня 1822 г.) в Грузинский гренадерский полк, а в следующем году, оставив строевую службу, поселился в Тифлисе и прикомандирован был состоять для особых поручении при А. П. Ермолове.

В этой должности он оставался до завоевания в 1827 г. Паскевичем Эривани, а затем, 21-го февраля 1828 г. произведенный в генерал-майоры, был назначен исправляющим должность областного начальника и командующего войсками в Эриванской провинции.

С образованием 21-го марта 1828 г. из ханств Эриванского и Нахичеванского области Армянской он был утвержден начальником этой области и председателем Эриванского Областного правления.

За короткое пребывание на этом ответственном посту он успел приобрести себе известность смелым походом в Баязетский пашалык.

Как только началась война с Турцией 1828 года, он с небольшим отрядом (из 2-х батальонов Нашебургского полка, 3-х рот Севастопольского, 200 казаков Донского Белова полка, 400 татар и армян Эриванского конного ополчения и 6 орудий) 25-го августа 1828 г. вторгнулся в пределы Турции и в три недели взял с бою крепость Баязет, занял главные города трех Баязетских санджаков: Топрак-кале, Хамур и Диадин. 22-го сентября он доносил Паскевичу о полном занятии русскими войсками Баязетского пашалыка. "Молодец Чавчавадзе! — воскликнул Паскевич, прочтя донесение, и во всеподданнейшем докладе Государю, 28-го сентября, сам ходатайствовал о награждении генерал-майора кн. Чавчавадзе орденом св. Анны 1-й ст., что и было исполнено.

Вскоре после этого он был снова прикомандирован к Паскевичу для особых поручений.

Правительство, очевидно, сознавало, что как ни много мог пользы ему принести кн. Чавчавадзе как воин и администратор, но он еще нужнее был в самой Грузии как человек, понявший всю безнадежность каких бы то ни было попыток столкнуть русских с позиции, занятой ими в крае, и могший своим авторитетом и влиянием содействовать успокоению и умиротворению беспокойного населения, не желавшего помириться с новым порядком вещей. В промежуток времени до 1832 г. мы видим, что Паскевич не раз посылал его именно с целью успокоить возникшие волнения, и он всегда успешно справлялся с порученной ему задачей.

Так, 8-го июля 1829 г. он склонил к покорности Джарских старшин, которые письменно обязались исполнить все его требования; 4-го ноября того же года он прекратил возникшие в Телавском уезде беспорядки по поводу объявленного Паскевичем для войны с Турцией сбора грузинской милиции, который был принят населением за намерение ввести в Грузии рекрутскую повинность; 24-го апреля 1830 г. он был, "как человек известный начальству с хорошей стороны и пользующийся доверенностью и уважением народа" (рапорт ген. Стрекалова гр. Паскевичу), назначен председателем комиссии, организованной для разбора жалоб Хевсурских жителей, и наконец 15-го июля 1832 г. ему было поручено командование отрядом, составленный из милиции Телавского уезда и батальона пехоты, при 4-х легких орудиях, для обеспечения верхней Кахетии, против которой направились скопища Гамзад-бека, главного сообщника Кази-муллы. Вскоре после возвращения кн. Чавчавадзе из этой экспедиции произошло событие, несомненно хорошо характеризующее как самого князя, так и его отношение к грузинскому вопросу. 9-го декабря 1832 г. по доносу князя Евсея Палавандова раскрылось дело об обширном заговоре среди знатнейших грузинских князей, имевшем целью восстановить в Грузии династию грузинских царей и ниспровергнуть русское владычество.

При предварительном же дознании в деле оказался замешанным и князь Александр Гарсеванович, как несомненно знавший, во всяком случае, о заговоре и не донесший о нем. Арестованный по Высочайшему повелению 29-го декабря 1832 г., он на допросе упорно отрицал свою виновность и говорил, что даже и не знал о существовании заговора.

Это запирательство сильно повредило ему, т. к. из показаний других участников заговора с несомненностью обнаружилось, что о готовившемся восстании ему сообщил, по поручению заговорщиков, его шурин, кн. Луарсаб Орбелиани, но он не только отказался от активного участия в заговоре, а всеми силами старался отговорить и других и доказать им все безумие их замыслов.

Отчасти именно вследствие его энергичного протеста осуществление задуманного предприятия и было отложено на неопределенное время. Ввиду таких результатов следствия главноначальствующий барон Розен и отнес его по виновности в докладе военному министру Чернышеву к седьмой категории лиц виновных в заговоре (из восьми категорий, на которые он разделил всех участников заговора) и между прочим писал о нем: "Что же касается генерал-майора кн. Чавчавадзе, то участь его повергаю на благоусмотрение Его Императорского Величества, но оставление его вовсе без наказания, судя по явному запирательству его, подаст повод осуждать правительство в напрасном задержании его под арестом, поэтому полагаю полезнейшим сослать его на срочное жительство в Астрахань или даже предать суду, а потом, в уважение заслуг его, оказать ему Монаршее милосердие". По этому докладу 1-го ноября 1833 г. состоялся Высочайший приговор о ссылке Чавчавадзе на жительство в г. Тамбов.

Здесь он пробыл недолго: на следующий же год Император Николай Павлович вызвал его в Петербург, пригласил ко Двору, обласкал и дозволил снова вернуться в Тифлис.

Здесь скоро ему опять пришлось выступить на поприще общественной деятельности: в 1838 г. в Ахалцихской провинции и г. Ахалцихе появилась чума, и на Чавчавадзе, назначенного к тому времени членом совета Главного Управления Закавказского края, была возложена 23-го июля главнокомандующим генералом Головиным трудная и ответственная обязанность главного начальника над всеми существующими и имеющими быть учрежденными кордонными линиями от Ахалцихской провинции и во все стороны, причем ему был подчинен инспектор карантинов, ведавший ранее кордонную линию, и Комитет о предохранении Закавказского края от заразы.

Чавчавадзе ревностно принялся за выполнение своей миссии; сам объехал всю кордонную линию от Арпачая, в Шурагельской дистанции, до Имеретии и берега Черного моря и действовал всюду, по отзыву Головина, настолько хорошо и с такой распорядительностью, что обеспечил возможность превращения распространения заразы.

Впрочем, чума до конца 1840 г. не прекращалась в Закавказье, вспыхивая то в той, то в другой местности, и Чавчавадзе все время исполнял должность Председателя Комиссии о предохранении Кавказского края от чумы. В 1843 г. он был назначен управляющим почтовой частью в Закавказье, причем был произведен в генерал-лейтенанты, и почти одновременно, 15-го сентября, ему поручено было для усиления действующей армии, двинутой в Дагестан против Шамиля, сформировать отряд из 1000 чел. кахетинской милиции. 5-го октября отряд уже был сформирован, и Чавчавадзе во главе его двинулся 21-го октября к границам непокорных Дидойцев, которые вскоре и положили оружие.

Еще полный сил и здоровья Чавчавадзе погиб жертвой несчастного случая: его выбросила из экипажа понесшаяся лошадь, и он умер 5-го ноября 1846 г. "Служба потеряла в нем достойного генерала, Тифлис — примерного семьянина, Грузия — великого поэта", — было сказано о нем в его некрологе.

И действительно, грузинские критики ставят очень высоко поэтический талант Чавчавадзе.

Муза его, соединявшая в себе обширное европейское образование с духом истого грузина, поражает своим разнообразием: она одинаково сроднилась и со скептицизмом Вольтера, и с сентиментальностью персидских поэтов, и с удалью грузинских народных бардов.

Особенно хороши его анакреонтические песни, чрезвычайно популярные среди грузин и даже перешедшие в уста народных певцов — сазандаров.

Они так распространены в грузинском народе, что выдаются обыкновенно за продукт народного творчества.

Поэтическая сила таланта Чавчавадзе и заключается в особенном сочетании чрезвычайной глубины чувства с удивительной легкостью стиха и богатством метафор.

Помимо его оригинальных стихотворений, существует много его переводов из Саади, Гафиза, Пушкина, Гюго, Гете. Он перевел на грузинский язык "Альзиру" — Вольтера, "Федру" — Расина, "Цинну" — Корнеля.

Ему же приписывается сохранившаяся и до сих пор имеющая серьезный интерес для историка Грузии брошюра "Краткий исторический очерк Грузии и ее положение с 1801 по 1831 г.", в которой излагаются, между прочим, причины беспорядков в Грузии 1811 г. Автор, очевидно, хорошо знаком с делами канцелярии наместника.

Одна из дочерей Чавчавадзе, Нина Александровна, была замужем за А. С. Грибоедовым.

Помимо пожалованного Чавчавадзе за взятие Баязета ордена св. Анны 1-й ст., он имел ордена св. Владимира 2-й ст. и Белого Орла. Акты Кавказской археографической комиссии, т. II, стр. 38, 136—138, 140, 142—143, 336—337, 1029; т. V, 10, 79, 120, 127; т. VI, 317, 321, 323, 325, 327, 329, 331, 346, 347, 418, 504; т. VII, 40, 331, 439, 485, 487, 489, 492, 493, 640, 767—770; т. VIII, 392, 393, 398, 401, 406, 410, 412, 416, 417, 423, 554—556; т. IX, 73—74, 84—85, 761, 776, 783. — Потто, История Нижегородского драгунского полка, т. II, стр. 142—144, 152—155; т. IV, стр. 25—27. — Фреймант, "Пажи за 183 года", стр. 153. — Милорадович, "Материалы для истории Пажеского корпуса", стр. 151, 243. — "Московские Ведомости", 1846 г., № 142. — "Кавказ", 1846 г., № 45. — "Тифлисский Вестник", 1873 г., №№ 72—74, 76, 78, 79. — Тхоржевский, "Грузинские поэты в образцах", стр. 7. Н. Н. Павлов-Сильванский. {Половцов} Чавчавадзе, князь Александр Гарсеванович ген.-лейт., член Главного управл.

Закавказского края, поэт; р. 1784 г., † 6 ноября 1846 г. {Половцов}

Чавчавадзе князь Давид Александрович

— генерал-лейтенант; сын князя Александра Гарсевановича Ч. (см.), родился в 1818 г; воспитывался в школе гвардейских подпрапорщиков.

Свою служебную карьеру князь Д. А. Чавчавадзе начал 27-го октября 1834 г., поступив унтер-офицером в л.-гв. Уланский полк, а 21 мая 1839 г. был произведен в корнеты с переводом в Псковский кирасирский полк. В следующем году Чавчавадзе был командирован в отдельный Кавказский корпус и назначен в отряд генерал-майора Раевского, действовавший на восточном берегу Черного моря против кавказских горцев.

По возвращении из этой экспедиции Чавчавадзе был переведен в Нижегородский драгунский полк и в 1841 г. принимал участие в экспедиции против ауховцев.

Произведенный в 1844 году в штабс-капитаны, он был назначен командующим кахетинскою конною милицией, с которой и принимал участие в экспедиции генерал-адъютанта Нейдгарда против главных сил Шамиля.

В 1847 г., в чине капитана, князь Д. А. Чавчавадзе был назначен адъютантом к командиру отдельного Кавказского корпуса князю Воронцову, а в июне 1851 г. был переведен в л.-гв. Конно-гренадерский полк. С открытием военных действий в Турции в 1853—1856 гг. Чавчавадзе был зачислен в кавалерию с переименованием в подполковники.

За отражение Шамиля, ворвавшегося вместе с главными скопищами горцев в Кахетию, он был произведен в полковники и получил орден св. Анны 2-й ст. с императорскою короной.

В июле 1854 г. он был назначен флигель-адъютантом к Его Величеству, а в марте 1856 г. переведен в Тифлисский егерский полк. В сентябре 1861 г. князь Д. А. Чавчавадзе был произведен в генерал-майоры с назначением в свиту Его Величества, с зачислением по армейской пехоте и с прикомандированием к Кавказской армии, а в 1881 г. был произведен в генерал-лейтенанты.

Умер он в Тифлисе 15-го ноября 1884 г. Русский инвалид, 1884 г., № 263. П. Скорина. {Половцов} Чавчавадзе, князь Давид Александрович ген.-майор с 1861 г., ген.-лейт. с 1881 г.; † 15 ноября 1884 г. {Половцов}

Чавчавадзе князь Илья Григорьевич

(родился в 1837 г.) — грузинский писатель и публицист, образование получил в СПб. университете на камеральном отделении юридического факультета; будучи в 1861 г. на четвертом курсе, оставил Университет вследствие тогдашней "студенческой истории". В начале 1864 г., когда задумана была освободительная крестьянская реформа в пределах Кавказского наместничества, Ч. был командирован в Кутаисскую губ. в качестве чиновника особых поручений при кутаисском ген.-губернаторе для определения взаимных отношений помещиков и крестьян.

С 1864 по 1868 г. Ч. был мировым посредником Душетского у., Тифлисской губ., а затем, до 1874 г., мировым судьей в том же уезде. Состоит председателем общества распространения грамотности среди грузинского населения.

Еще в 1857 г. Ч. поместил в грузинском журнале "Цискари" ("Заря") несколько мелких стихотворений; затем сочинения его появлялись в газете "Дроэба" ("Время"), в "Кребули" ("Сборник"), в основанных им "Сакартвелос Моамбе" ("Грузинский Вестник") и "Иверии" и в издаваемом ныне грузинском журнале "Моамбе". Его поэмы: "Эпизод из жизни разбойников", "Призрак", "Дмитрий Самопожертвователь", "Отшельник" и "Мать и сын"; его повести — "Кациа-Адамиани" ("Грузинский Вест.", 1863 и отд. в СПб.), "Рассказ нищаго" (ib. и отдельно), "Сцены из первых времен освобождения крестьян" ("Кребуль", 1865 и отдельно), "Письма проезжего" ("Кребуль", 1864), "Вдова из дома Отара" ("Иверия", 1888), "Странная история" ("Моамбе"), "Рождественский рассказ" и "У виселицы" ("Иверия") и др. Перев. на русск. яз. несколько мелких стихотворений и поэма "Отшельник". Русские переводы стихотворений Ч. частью вошли в состав отдельного сборника, изданного в Тифлисе, частью печатались в "Русской Мысли", "Живописном Обозрении", "Вестнике Европы" и др. Поэма "Отшельник" переведена на англ. язык и в прозе на франц. язык. Немецкие переводы нескольких мелких стихотворений Ч. вошли в состав сборника: "Georgische Dichter" (Лпц., 1886; Дрезден, 1900). Ч. переводил на груз. яз. Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Гейне, Шиллера и Гете. Перевел также, совместно с кн. Ив. Мачабели, "Короля Лира" Шекспира.

Написал много мелких статей политического, публицистического, критического и педагогического содержания, а также предисловие к стихотворениям кн. Орбелиани.

Его статья "Армянские ученые и вопиющие камни" появилась недавно в русском переводе и наделала много шума в местной армянской печати.

Из предпринятого местным издательским обществом издания полного собрания сочинений Ч. изданы пока 4 тома. {Брокгауз} Чавчавадзе, князь Илья Григорьевич (1837—1907) — крупнейший представитель грузинской дворянско-либеральной литературы середины 19 в.; поэт, прозаик, переводчик (Гете, Шекспира, Шиллера, Пушкина и др.), публицист, общественный деятель дворянства 60-х гг. Из среды крупных помещиков.

Учился в Петербургском университете, был чиновником при кутаисском генерал-губернаторе, мировым посредником и судьей, стоял во главе дворянского земельного банка. Был редактором журнала "Грузинский вестник", газеты "Иверия". С 1877 Ч. начинает литературную деятельность и до 90-х гг. возглавляет грузинскую литературу.

Будучи идеологом либерально-прогрессивного дворянства, Ч. стоял за реформу крепостных отношений, за известную демократизацию дворянства, но без упразднения сословного деления.

В своих произведениях ("Призрак" и "Разбойник Гебро") выступал против жестокостей крепостничества.

В наиболее известной повести "Человек ли он?" в лице главного героя сатирически представил консервативное дворянство.

Творчеству Ч. свойственны национальный патриотизм, мотивы борьбы за независимость Грузии, идеализация прошлой славы (поэма "Царь Дмитрий", драматич. сцена "Мать и сын", "К грузинской матери", стих. "Арагва", "Родина" и мн. др.). Ч. поднял художественные достоинства грузинской литературы, отойдя от канонов феодально-романтической школы, боролся за реалистический язык, оказав этим значительное влияние на развитие грузинской литературы.

Большие заслуги Ч. также в области груз, критики, которую он поставил на уровень современной ему литературоведческой науки. С начала 90-х гг. под влиянием обострившихся социальных противоречий и роста революционного движения Ч. стал призывать к теории "классового мира" ("Вдова Отара"), "общенациональному единению". В философском трактате "Жизнь и закон" склонялся к мысли о "демократизации аристократии". Избранный в нач. 900-х гг. в члены Гос. совета от дворянства, Ч. был убит в 1907. Большинство произведений Ч. переведено на рус. яз., некоторые на нем., англ., франц. языки. Полное собр. сочинений Чавчавадзе, т. I — Х, Тифлис, 1925—29. Лит.: Микеладзе В., Влияние русской жизни на грузинское общество и литературу [Очерк литературной деятельности кн. И. Чавчавадзе], Тифлис, 1883; Хаханов А.С., Очерки по истории грузинской словесности, вып. 4, М., 1906; Махарадзе Ф., Собр. соч., т. V, Тифлис, 1926 (на груз. яз.).

Чавчавадзе князь Ясон Иванович

— генерал-майор; родился в 1803 г., умер 18 июня 1857 г., происходил из Грузинских князей.

В службу вступил в 1819 г., в пехотный генерала Паскевича (впоследствии Ширванский) полк подпрапорщиком, участвовал в 1822 г., в отряде генерал-майора князя Эристова, в походе против Джаро-Белоканских Лезгин; в 1823 г. переведен в Нижегородский Драгунский полк и в том же году произведен в прапорщики.

В 1826—1827 гг. Чавчавадзе участвовал в персидском походе и в сражении под городом Елисаветполем (13 сентября 1826 г.) был ранен штыком в правую ногу; за отличие против персиян награжден золотой саблей с надписью "за храбрость" (за Елисаветполь) и орденом св. Анны 3-й ст. Как Персидский так и Турецкий походы 1828 и 1829 гг. давали Я. И. неоднократно возможность отличаться в бою: он участвовал во взятии штурмом крепостей Карса, Ахалкалаки, Ахалцыха, Эрзерума и др. и за отличие награжден: орденами св. Владимира 4-й степени с бантом (за Карс), св. Анны 2-й степени, и чинами: поручика (1828 г.), штабс-капитана (1829 г.). В 1830 г. Чавчавадзе участвовал в обороне укрепления Белокана и в походе в Лезгино-Джарскую область для усмирения возникшего там возмущения и в 1832 г. в походе против горцев той же области.

С 1834 по 1836 г. он был прикомандирован к Образцовому кавалерийскому полку и в 1836 г. произведен в капитаны; в 1836 и 1838 гг. он сражался с лезгинцами и за отличие в действиях против неприятеля получил орден св. Анны 2-й степени с Императорской короной.

Произведенный в 1842 г. в майоры и переведенный в 1844 г. в Гренадерский Е. И. В. Великого Князя Константина Николаевича полк, Чавчавадзе участвовал с 1846 по 1848 г. в походах против чеченцев и лезгинцев и за отличие в делах против горцев произведен в 1846 г. в подполковники, в 1847 г. в полковники и получил св. Владимира 3-й степени.

Назначенный 8 февраля 1849 г. командиром Драгунского наследного принца Виртембергского полка, он заведовал в 1852 г., в зимнем походе князя Барятинского против лезгинцев, всею кавалериею и за отличие в делах против горцев произведен 1 октября 1852 г. в генерал-майоры.

В Турецкую войну 1854—1856 гг. Чавчавадзе состоял в Александропольском отряде, отличался в сражении под Баш-Кадыкляром (19 ноября 1853 г.), за что награжден орденом св. Георгия 3-й степени, а в сражении при селе Кюрук-Дара (24 июня 1854) контужен ядром в поясницу и ружейной пулею в грудь; за отличия, оказанные в делах против турок, он получил орден св. Станислава 1-й степени; в июне 1855 г. Чавчавадзе отчислен был по кавалерии, а 6 мая 1856 г. за болезнью уволен от службы.

Послужной список князя Чавчавадзе в Общем Архиве Главного Штаба. А. Гернет. {Половцов}

Чавчанидзе Владимир Валерианович

(род. 22.9.1920) — советский механик, математик и кибернетик.

Акад. АН ГССР (1974; чл.-кор. 1967). Участник Великой Отечественной войны. Чл. КПСС с 1983. Род. в Сухуми.

Окончил Тбилисский ун-т (1941). Д-р физико-матем. наук (1965), проф. (1967). С 1940 работал в Ин-те физики АН ГССР, с 1960 работает в Ин-те кибернетики АН ГССР (директор).

Труды по теории информации, прикладной математике, квантовой механике, теоретической биокибернетике.

Опубл. более 250 работ. Премия им. П. Меликишвили АН ГССР.

Чагин Борис Александрович

(23.03.1899—10.12.1987) — спец. по истории маркс.-лен. филос., теории ист. материализма и науч. коммунизма; д-р филос. наук, проф. Род. в Москве.

Участвовал в Гражд. войне, в подавлении Кронштадтского мятежа (1921). Окончил в 1923 ист. отделение Военно-пед. школы в Ленинграде, в 1933 — Ин-т Красной профессуры.

Преподавал марксизм-ленинизм в учебных заведениях Красной армии, в Ленингр. отделении Ком. академии.

В 1940 избран деканом филос. ф-та ЛГУ, откуда в 1941 ушел в нар. ополчение.

После войны возглавлял кафедры Военно-мед. академии и филос. ф-та ЛГУ. Заведовал кафедрой филос. АН СССР, в посл. годы жизни работал на этой же кафедре в должности проф. Чл.-корр. АН СССР (с 1960). Соч.: Философские и социологические воззрения Ф.Меринга.

М.—Л., 1934; Ленинский этап в развитии марксистской философии.

Л., 1960; Из истории борьбы против философского ревизионизма в германской социал-демократии. 1895—1914. М.—Л., 1961; Развитие Марксом и Энгельсом теории научного социализма после Парижской Коммуны.

М.—Л., 1964; Ленин о роли субъективного фактора в истории.

Л., 1968; Очерк истории социологической мысли в СССР (1917—1969). Л., 1971; Структура и закономерности общественного сознания.

Л., 1982. Чагин, Борис Александрович Род. 1899, ум. 1987. Философ, специалист по истории марксистско-ленинской философии и социологии, историческому материализму.

С 1960 г. чл.-корр. АН СССР.

Чагин Владимир Александрович

(1862—1936) — генерал-лейтенант Генштаба.

Участник русско-японской и Первой мировой войн. Окончил Полоцкую военную гимназию, Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую академию Генерального штаба (1889). Из училища вышел в 3-ю Гренадерскую артиллерийскую бригаду.

После окончания академии служил по Генеральному штабу в Киевском военном округе.

В 1889 г. — старший адъютант штаба 5-й пехотной дивизии, а с 1890 г. — на той же должности в 9-м армейском корпусе.

В 1899 г. — полковник и штаб-офицер для особых поручений при штабе 19-го армейского корпуса.

В 1901 г. — начальник штаба 29-й пехотной дивизии, а с мая по октябрь 1904 г. — командир 114-го пехотного Новоторжского полка на Маньчжурском фронте.

С октября 1904 г. по декабрь 1905 г. — начальник транспорта во 2-й Маньчжурской армии. С 1905 г. по 1908 г. — командир 170-го пехотного Молодечненского полка. В 1908 г. — генерал-майор и начальник штаба 3-го армейского корпуса.

На фронт Первой мировой войны вышел командующим 6-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизией.

С 30 июня 1915 г. — генерал-лейтенант и начальник 41-й пехотной дивизии.

В 1917 г. — командующий 16-м армейским корпусом.

В Добровольческой армии с 1918 г.--в резерве чинов Главнокомандующего.

В ВСЮР — начальник военной цензуры в Управлении штаба Главнокомандующего.

После эвакуации из Крыма и пребывании в Константинополе приехал в Грецию, где служил преподавателем математики в Афинской русской школе. Скончался 25 декабря 1936 г. в Афинах.

Похоронен на Русском военно-морском кладбище в Пирее.

Чагин Владимир Иванович

(07. 10. 1865 — 25. 05. 1948, Москва) Окончил ИАХ, в 1893 получил звание клас. худ. 1-й ст. Работал на строит-ве Сандуновских бань (Неглинная ул., 14). В 1901 избран секретарем МАО. Работы в Москве: особняки по ул. Б. Ордынка, 43 и пр-ту Мира, 30 (1909) и 52 (1900-е); перестройка жилого дома по ул. Б. Лубянка, 24 (1902); корпус при Хлудовской богадельне в Сыромятническом пер., 6 (1898, совм. с В. И. Шене); образцовый птичник в Петровском парке (1898, совм. с В. И. Шене, не сохр.). В 1896 построил водонапорную башню около пустоши Васильевой Клинского у. После 1918 — видный моск. архит., автор проектов многочисленных жилых домов, перестроил дом по ул. Арбат, 43 (1934). В 1945—46 руководил восстановлением интерьеров Сандуновских бань. Похоронен на Введенском кладбище.

Ист.: Центральный исторический архив г. Москвы, ф. 54, оп. 150, д. 68. Лит.: Кондаков С. Н. Юбилейный справочник Императорской Академии художеств. 1764—1914. — СПб, 1915. — Т. II, с. 407; Артамонов М. Д. Московский некрополь. — М., 1995 , с. 217; Строитель. — СПб., 1901, 13.

batalov-aleksej-vladimirovich.jpg
georgij-mihajlov.jpg
zhukovskij-valentin-aleksandrovich.jpg
labas-aleksandr-arkadevich.jpg
karamzin-nikolaj-mihajlovich.jpg